Всего за 529 руб. Купить полную версию
Жан познакомился с Франсуазой Мерль – красивой, образованной, благородной женщиной, которая совсем недавно отметила шестьдесят восьмой день рождения, из-за которой он уже восемнадцать лет вел двойную жизнь, – спустя три года после рождения сына Александра, в кулуарах своей ассоциации «Право на успех»: она объединяла его коллег, желавших помочь старшим школьникам из обездоленных слоев общества поступить в учебные заведения, где готовят журналистов. Год за годом он обещал Франсуазе, что однажды они будут вместе; бездетная, незамужняя, она тщетно ждала Жана; у него не хватало духу развестись, и не столько из любви к жене – его интерес к Клер уже давно сводился лишь к семейным отношениям, – сколько из желания защитить сына, оградить от невзгод, поддержать его душевное равновесие. Александр с детства опережал сверстников в развитии, стал блестящим юношей, достиг незаурядных спортивных успехов, но в повседневной жизни по-прежнему казался Жану незрелым. Александр только что прилетел в Париж, чтобы присутствовать на церемонии в Елисейском дворце: тем вечером его отцу должны были присвоить звание великого офицера ордена Почетного легиона[4]. С тех пор как Клер объявила о разводе, он виделся с сыном только один раз. Жан заверил Александра, что все поправимо, ведь свое расставание они официально не оформили: он втайне надеялся, что жене быстро наскучат новые отношения и, столкнувшись с отвратительными серыми буднями, она вернется в супружеское гнездо. Поэтому он ничего не сказал Франсуазе: она сумела бы найти аргументы и вынудить его связать себя обязательствами, а этого ему совсем не хотелось. Он любил ее, был глубоко к ней привязан и не смог бы порвать с ней, не сломавшись сам, однако ясно сознавал, что ее время ушло. Ей было почти столько же лет, сколько ему; он не смог бы появляться с ней на публике без ущерба для своего имиджа. Из-за нее в его образе появилась бы новая черта, именуемая старостью. Его жена вызывала уважение и даже восхищение в интеллектуальных кругах, тогда как его самого часто обвиняли в беспринципности и демагогии. Клер была его козырной картой, и он, снимаясь для журналов, без колебаний позировал вместе с семьей, представал перед публикой преданным мужем, хорошим отцом, который дорожит семейным очагом и уважает труд своей молодой жены, а она ему подыгрывала, прекрасно понимая, какой толчок ее собственной карьере может дать тщательно срежиссированная постановка для прессы. Потом Франсуаза находила эти статьи и в приступе отчаяния рвала страницы драматическим жестом, вполне уместным в их интимном водевиле, заявляя, что не может больше мириться с тем, какое место он ей отводит. «Да пошел ты к черту! – разгорячившись, кричала она. – Тебе не женщина нужна, а мать! Сходи лучше к психиатру!» – и удалялась, хлопнув дверью. Весьма впечатляюще. Такие сцены разыгрывались все чаще и чаще… Мать Жана была запретной темой. Анита Фарель, бывшая проститутка и токсикоманка, родила четверых сыновей от трех разных мужей и растила их в сквоте в 18-м округе Парижа. Однажды, вернувшись днем из школы, девятилетний Жан нашел ее мертвой. Социальная служба отправила братьев в приют. В ту пору Жана еще звали Джоном, а дома – Джонни, в честь Джона Уэйна: мать обожала этого актера и смотрела все фильмы с ним. Их с младшим братом Лео взяла к себе и усыновила семья из парижского пригорода Жантийи. Теперь Лео, шестидесятиоднолетний бывший боксер, был его самым близким доверенным лицом и улаживал все неприятные делишки, которыми Жану при его статусе не следовало заниматься. В их приемной семье жена воспитывала детей, а муж работал спортивным тренером. Они любили братьев как родных сыновей. Джон не получил основательного образования, но самостоятельно преодолел все ступени карьерной лестницы в ту эпоху, когда честолюбивый самоучка не робкого десятка вполне мог добиться успеха. Когда его взяли работать на радио, он поменял документы, выбрав французский вариант своего имени, более элегантный и более буржуазный – Жан. Он мало говорил о прошлом. Раз в год, на Рождество, он собирал их всех вместе – приемных родителей, Лео и еще двух их братьев, Жильбера и Пауло, которые воспитывались в другой приемной семье, в департаменте Гар, и стали земледельцами, – на этом их общение заканчивалось.
Первый раз Жан неудачно женился в тридцать два года – брак распался спустя несколько лет – на дочери промышленника; второй был расторгнут по желанию супруги. Когда он встретил Клер, она была очень молодой, но гораздо более зрелой, чем ее сверстницы, к тому же она быстро забеременела. Он еще долго упрекал ее в том, что она «без спросу сделала его отцом», но потом поддался тяге к продолжению рода: едва увидев малыша, сразу его полюбил. Он был ослеплен своим сыном, его светлыми, с рыжеватым венецианским оттенком волосами, голубыми глазами, безупречной красотой, – совершенно не похожим на него, черноглазого и темноволосого. Когда он видел Александра, то сразу понимал: он сделал правильный выбор, поставив превыше всего эмоциональную защищенность сына. Тот превзошел все его ожидания. Жан любил при каждом удобном случае сообщать собеседникам, что он, самоучка, вырастил студента Политехнической школы – разве можно получить большее удовлетворение? Сын – его «самая большая в жизни удача», повторял он, и это утверждение в устах человека, достигшего высочайшего профессионального успеха и положившего жизнь на то, чтобы не сходить с экрана, вызывало недоверие. Его считали эгоцентричным, тщеславным, вспыльчивым, агрессивным, неуравновешенным – взять хотя бы его знаменитые вспышки гнева, – но при этом человеком решительным, настоящим бойцом: он работал как зверь и ставил свою карьеру превыше всего. Некоторым утешением ему служило то, что теперь, когда Клер ушла, он мог всецело посвятить себя работе.
Несмотря на вполне приличные рейтинги, он, достигнув определенного возраста, попал в зону турбулентности, и ему пришлось отчаянно цепляться за свое вожделенное кресло, которое могло в любой момент катапультироваться. Он часто оставался ночевать в своем офисе, где устроил себе небольшую квартиру со спальней, гардеробной и кабинетом, даже с маленькой гостиной и кухней. Накануне около десяти вечера к нему туда пришла Франсуаза в сопровождении большой собаки – ласкового и спокойного королевского пуделя, которого Жан подарил ей лет восемь назад и которого они назвали Клодом. Сейчас он слышал, как она одевается в соседней комнате, включив на полную громкость радио, транслирующее утреннюю передачу его молодого конкурента – Жан его терпеть не мог. Он крутил педали велотренажера, когда она ворвалась в комнату в темно-синей шелковой ночной рубашке, без макияжа. В этой красивой женщине с коротко подстриженными светлыми волосами и стремительной походкой с первого взгляда можно было угадать необычайно острый ум.
– Мне пора, – сказала она, складывая вещи.
Пес ждал рядом, не отходя от нее ни на шаг.
Летучка начиналась в 7:30, а она всегда приезжала в газету к половине седьмого. Он являлся на ежедневные интервью в эфире только к восьми.
Жан слез с велотренажера, вытер лицо белым полотенцем с вышитыми на нем его инициалами.
– Погоди, я налью тебе кофе.
Он потащил ее в маленькую кухню, собака пошла следом. Она стояла у столика-острова, пока он наливал обжигающий кофе в чашку с изображением Джорджа Буша – шутки ради он собрал целую коллекцию такой посуды.
– Мне правда надо идти, времени в обрез.
– Сядь. Временем нужно уметь пользоваться. У меня тоже сегодня утром интервью.