Всего за 529 руб. Купить полную версию
Суд присудил господину ван дер Вестхёйзену компенсацию в пять тысяч рандов за моральный ущерб плюс две тысячи за оставленные девушкой вмятины на машине.
Номбеко хватало средств и на штраф, и на оплату любого количества вмятин. Да и на новую машину. Или даже десять. Она была в высшей степени состоятельная девушка – ни один человек в зале суда или где-либо еще не мог даже вообразить себе, в какой именно. Еще в больнице она той рукой, которая ее худо-бедно слушалась, проверила шов куртки и убедилась, что алмазы на месте.
Но она об этом умолчала – и не по причине перелома челюсти. Алмазы ведь были в некотором отношении краденые. Правда, краденные у мертвеца, – но тем не менее. К тому же алмазы – это не живые деньги. Вытащи она хоть один, у нее бы мигом отняли остальные и в лучшем случае посадили за кражу, а в худшем – за соучастие в грабеже и убийстве. Ситуация, прямо скажем, щекотливая.
Судья вгляделся в лицо Номбеко, но истолковал его огорченное выражение по-своему. О денежной компенсации со стороны девушки говорить, по-видимому, не приходится, предположил он, так почему бы во исполнение штрафа не присудить ей обязательные работы на господина ван дер Вестхёйзена, если, конечно, господину инженеру такое решение представляется приемлемым. У них с господином инженером однажды ведь был подобный прецедент, и в тот раз его это, кажется, устроило?
Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен поежился, вспомнив, каким образом получил в услужение трех китаёз. Зато от них есть прок, а уж если добавить черномазую, хуже точно не станет. Хоть бы и этот убогий экземпляр – со сломанной ногой, рукой и челюстью, – который небось только под ногами будет путаться.
– Если так, то на половинное жалованье, – сказал он. – Сами на нее поглядите, ваша честь!
Жалованье Номбеко инженер Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен положил пятьсот рандов в месяц минус четыреста двадцать рандов за проживание и питание. Судья согласно кивнул.
Номбеко едва не расхохоталась. Но именно что едва – слишком везде болело. Жирдяй судья и врун инженер только что предложили ей практически задаром отработать на последнего семь с гаком лет. Вместо штрафа, который при всей несообразности размера и нелепости обоснования вряд ли пробил бы существенную брешь в ее совокупном бюджете.
А впрочем, это, пожалуй, отчасти решало проблему. Она поживет у этого инженера, подлечит свои раны, а когда в один прекрасный день почувствует, что национальная библиотека в Претории больше ждать не может, просто возьмет и сбежит. Ее же приговаривают к домашним работам, а не к тюремному сроку?
Номбеко была готова тотчас принять предложение судьи, но дала себе несколько дополнительных секунд на размышление и, несмотря на боль в челюсти, возразила:
– Значит, получается восемьдесят рандов чистыми. То есть чтобы расплатиться с господином инженером, мне придется работать на него семь лет, три месяца и двадцать дней. Не кажется ли вам, ваша честь, что это чересчур суровое наказание для человека, который, идя по тротуару, угодил под колеса автомобиля, водителю которого, с учетом процента алкоголя в крови, вообще не следовало садиться за руль?
Судья пришел в полное изумление. Мало того что подсудимая посмела высказаться. Да еще так четко. Она усомнилась в истинности показаний инженера, данных под присягой. И к тому же успела пересчитать размер штрафа прежде, чем кто-либо в зале суда сообразил, что к чему. Девчонку следовало бы одернуть, но…. Судье стало любопытно, правильно ли подсудимая посчитала. Он обратился к секретарю суда, и тот через пять минут подтвердил, что «да, вполне возможно, что это составит – как уже сказано – примерно семь лет, три месяца и… где-то двадцать дней».
Инженер Энгелбрехт ван дер Вестхёйзен сделал глоток из коричневого флакона с микстурой от кашля, который неизменно носил с собой туда, где пить коньяк было не принято. И объяснил, что потрясение от этой страшной аварии, по-видимому, вызвало у него обострение астмы.
Но от микстуры астма успокоилась.
– Думаю, округлим в меньшую сторону, – сказал он. – Семь лет ровно, и хватит. А вмятины можно отрихтовать.
Лучше несколько недель у этого Вестхёйзена, решила Номбеко, чем тридцать лет в тюрьме. Жаль, конечно, что с библиотекой придется подождать, но путь туда неблизкий, со сломанной ногой его вряд ли одолеешь пешком. Это не считая остального. Например, мозоли на пятке, натертой за пройденные по саванне двадцать шесть километров.
Так что небольшая пауза не повредит, если только инженер не переедет ее еще раз.
– Спасибо, это очень великодушно с вашей стороны, инженер ван дер Вестхёйзен, – сказала девушка и подтвердила, что принимает предложение судьи.
«Инженер ван дер Вестхёйзен», и хватит с него. Обращаться к нему «баас» она не собиралась.
• • •
Сразу по окончании процесса Номбеко оказалась на пассажирском месте рядом с инженером ван дер Вестхёйзеном, который одной рукой вел машину на север, а другой сжимал горлышко бутылки с коньяком «Клипдрифт». Ни цветом, ни запахом коньяк не отличался от микстуры от кашля, принятой инженером в суде.
Дело было 16 июня 1976 года.
В тот самый день многих старшеклассников Соуэто возмутила очередная идея правительства: отныне преподавание, и без того посредственное, будет вестись исключительно на африкаанс. Школьники вышли на улицы выразить свое недовольство. Учиться, полагали они, значительно легче, когда ты в курсе того, что говорит учитель. А текст куда доступнее для читателя, если тот его понимает. Поэтому, требовала молодежь, преподавание по-прежнему должно вестись на английском.
Окружившая протестантов полиция с интересом выслушала доводы собравшихся и привела свои контраргументы в присущем южноафриканскому руководству стиле – открыла огонь.
Непосредственно по демонстрации.
Двадцать три демонстранта погибли примерно сразу. На другой день полиция привела дополнительные аргументы в виде вертолетов и бронемашин. Прежде чем улеглась пыль, оборвались жизни еще нескольких сот человек. В результате городской департамент образования Йоханнесбурга смог сократить бюджетные расходы на Соуэто – ввиду нехватки учащихся.
Всего этого Номбеко удалось счастливо избежать. Государство обратило ее в рабство, и теперь она ехала в дом своего нового хозяина.
– Далеко еще, инженер? – спросила она, главным образом чтобы сказать хоть что-то.
– Да не очень, – ответил инженер ван дер Вестхёйзен. – Только незачем болтать почем зря. Когда тебя спросят – тогда и говори.
Инженер Вестхёйзен оказался личностью многогранной. Что он лгун, Номбеко поняла еще в зале суда. Что он алкоголик, стало ясно в машине по дороге оттуда. Но и в профессии он оказался пустым местом – не смыслил в своем деле ни бельмеса и держался на руководящей должности лишь благодаря умению врать и манипулировать теми, кто смыслит в нем хоть что-то.
Что было бы мелочью, не работай инженер над одним из самых сенсационных и секретных проектов. Именно ван дер Вестхёйзену предстояло сделать ЮАР ядерной державой. Затевалось все в исследовательском центре Пелиндаба, в часе езды на север от Йоханнесбурга.
Знать этого Номбеко, разумеется, не могла, но по мере приближения к рабочему месту инженера у нее появилось ощущение, что все не так просто, как ей показалось поначалу.
Как раз когда «Клипдрифт» в бутылке закончился, они с инженером подъехали к первому КПП. Предъявив пропуск, они въехали через ворота внутрь ограждения трехметровой высоты, по которому шел ток в двенадцать тысяч вольт. За оградой лежала пятнадцатиметровая контрольная полоса, охраняемая парными патрулями с собаками, следом за которой находились другие ворота в ограждении той же высоты и с тем же количеством вольт. Вдобавок вокруг всего заведения, в пространстве между двумя трехметровыми оградами, кто-то додумался заложить минное поле.