Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
– Мне было видение о крушении Уммы в огне. Это же предрекал наш возлюбленный провидец Хаверан.
Женщины безотрадно зашептались. Хаверан, эксцентричный старик в невообразимых свертках пестрой ткани, пользовался особенным почетом в Умме, хотя на памяти целого поколения ни одно из его громогласных пророчеств не оправдалось. Тем не менее при жизни провидца посетителей в его доме не убавлялось. Они несли ему подношения в надежде вылечиться, а он говорил им, хвори приключились с ними из-за одержимости злыми духами.
– В знак особого уважения к милости богов, одаривших меня, зачатый в день возрождения будет принесен в жертву ради процветания Уммы.
Женщины озарились расслабленными улыбками. Амина ненароком подумала, что подобное святотатство производится в этих стенах не в первый раз. Она догадывалась, что проводимые здесь культы не просто так сокрыты от всего прочего мира, и дело здесь далеко не в вине, сушеных фруктах и болтовне. Мужчин категорически не допускали на эти мистерии ни под каким предлогом. Если бы это все же произошло, всем беременным было предписано под страхом кары богов вызвать выкидыш, потому что дети по убеждениям собравшихся в тот же момент оказывались прокляты Араттой еще до рождения. Опасения эти брали свое начало в глубокой древности, когда проникший так на служение богини плодородия раб принес с собой неведомый ранее в этих краях недуг. Женщины, носящие в тот момент детей, занемогли красными пятнами по всему телу, а в положенный срок разродились уродцами.
В зал внесли котел, наполненный испаряющейся водой. Следом шла повитуха с пучком неведомых трав на подносе. Быть может, привезенных с Острова благоденствия, с которым только зарождались торговые пути. Или собранных высоко в горах, где раскидисты кипарисы над обрывами, а в скошенных скалах над пустотой низин запрятаны редкие домики отшельников.
Раскачиваясь на коленях и затянув старинную песню о женской доле, повитуха начала заваривать траву. Лахама, читая молитву Аратте и заклиная ее даровать благословение за эту жертву, залезла в сосуд с горячей водой. Испив настоя, поданного повитухой со сморщенными ладонями, она велела всем собравшимся по кругу читать песнопения. Повитуха вытащила из складок серой туники слепленную то ли из переработанной травы, то ли из экскрементов крокодилов горошину и велела Лахаме ввести ее в себя. Амина с беспокойством наблюдала за главной жрицей, а та, бледнея наперекор огневой воде, встретила ее взгляд и одобряюще рассмеялась, потряхивая черными локонами.
Амина припомнила древнее поверье, что будущая мать должна съесть плод любого дерева, чтобы скрытая в нем душа возродилась в ребенке. Должно ли это означать, что одним правом рождения дитя не имеет души?
Мучительные часы ожидания и слипшегося с душным воздухом беспокойства завершились стонами Лахамы и ее кровью, крестоцветами распластанной в непроглядной воде.
Амина пытливо всматривалась в результат причудливого сговора женщин, надеясь рассмотреть в сгустках, марающих плиты пола, человечка. Никто не учил ее, как выглядит ребенок в утробе. Но то была лишь обильная кровь, ничем не отличающаяся от крови фаз луны.
– Отведи меня в мои покои, – пролепетала Лахама, скрючившись от завершающей судороги.
Беззащитная, молчаливая Лахама… Не задернутая условностями и осведомленностью по любому поводу. Затихла ее непререкаемая энергия, заставляющая даже самых неспешных прислужниц работать на пользу храма, и Амина испытывала противное чувство беспомощной растерянности. Проходящая мимо молоденькая жрица бросила на Лахаму взгляд упрека и сжала губы.
– Что ты чувствуешь? – спросила Амина, опасаясь переступить дозволенное.
– Все-то тебе интересно…
– Нам дано испытать не все. Вот и питаешь себя драгоценностями чужого опыта.
– Чтобы не совершить того же?
– Чтобы узнать. Чтобы жизнь испить. Чтобы понять, – лицо Амины вырезалось из полутьмы блеском глаз.
– Ты думаешь, я чувствую сожаление о своей женской судьбе? О плодородной чаще, которой должна быть, но не буду из-за ноши власти?
Амина отвела глаза. Они вышли под звезды. Выбившиеся из пучка на ее голове волосы сочились свечением на стыке лунного серебра извне и каштана ее родного цвета.
Лахама помрачнела.
– Не суди предписанным. Я чувствую лишь освобождение. И измученность. Не понимаю, как находятся женщины, делающие своим призванием ежегодные боли в сотни раз сильнее.
– Мне всегда казалось, что им особенно не приходится выбирать.
– Прежде это наделяло статусом… А в писцы шли кривые и хромые, не надеющиеся заполучить мужа. Сейчас же прежнего почета роженицы больше не видят. Угасают древние культы проматери. Да и зубы себе нужнее.
10
Арвиум ворвался в низкий дом Хатаниш, оттолкнув ее престарелую мать. Заметался по комнате, где остались ее подушки, плед и глиняные сосуды для питья. На металлическом столике не было лишь ожерельев из ракушек.
– Они увели ее с собой, – посетовала мать, а в складках ее морщин затаилась влага.
Арвиум скорбно ссутулил внушительные плечи. Граница с Сиппаром испокон веков приносила местным горе.
– Ты же главный в войске. Ты следить за этим должен.
– Я племена усмирял.
Арвиум припомнил одурманивающие встречи на исходе сумерек. Припомнил и то, как спас ее под упавшей колонной, когда в восточную область Уммы вторглись кочевники. Эти земли никогда не были спокойными. Арвиум недоумевал, почему селяне не оставят их опустевшими. Пусть займут эти земли беглые, которым больше нигде не рады. Воспитаннику дворца, не помнящему родины, невдомек было, что в людях поколениями тлеет нежность к лелеемой почве, жирной после разлива рек и сухой в летний зной.
Чем ближе к восточной границе, тем скованнее были девицы, тем больше довлел над ними вердикт семьи и соседей. Хатаниш будто ненавидела его за легкость ступания по жизни, а он был слишком ослеплен зноем и вкусом, чтобы оглядываться на нее.
Хотел ли он заключать с ней союз на глине, хотя бы на пять лет? Должно быть, да, потому что она носила ребенка, а обеспечивать его наследством без этой формальности было бы сложнее. А Хатаниш озлоблялась на него все больше по мере того, как он выжидал время, ни на что не решаясь.
Мать Хатаниш из сословия рожениц прежде пользовалась покровительством богатых. Но вот она перестала рожать, растеряв все зубы и согнувшись в спине. И поселилась в убогой лачуге. И никто не вспоминал о ней кроме младшей дочери, воспитанной в доме богачей, но помнящей мать. Хоть ее покровители и не одобряли ее отлучки на границу с враждующем городом – братом.
11
Арвиум опасливо вступил на неведомую землю Сиппара. К его удивлению, город мало отличался от Уммы. Лишь дворцы главных чиновников представали великолепнее, а женщины, покрытые вуалями различной плотности и расцветок, смотрели только себе под ноги. Так же он подивился размаху Сиппара, который жители Уммы считали отсталым и менее утонченным. Сиппарцы с их строгим регламентом, должно быть, запутались бы в узлах брачных вариаций Уммы.
Благодаря словоохотливости купцов Арвиум отыскал Хатаниш в доме влиятельного вельможи. Он вторгся туда якобы для негласного обсуждения возможного перемирия между городами.
Хатаниш полулежала на кушетке из связанного тростника, накрытой изящным покрывалом. Ее ноги и руки поражали своей гладкостью – к покоям владыки ее подготовили тщательно. Умиротворенность ее позы заворожила Арвиума. Воспользовавшись тем, что советник главы города отвлекся, он подошел к ней вплотную. Хатаниш, не разворачиваясь, повернула голову и остолбенела. Он надеялся прочесть в ее взгляде ликование, а наткнулся на суженую враждебность.