В итоге отвезли меня в палату на тележке и сказали спать или ждать, черт знает. Но вырубился я сразу… Вот и вопрос, который остался для меня не решенным на всю жизнь: «А как было правильно?». Да, может в 75-ом году не было каких-то безвредных наркозов. Да, может быть, взрослый врач привык, что операции людей, это всего лишь временные неприятности и, видя их каждый день, считал, что сентиментальничать здесь менее уместно, чем выдрать аденоиды или гланды. Не знаю до сих пор, чего именно там мешало моим родителям быть счастливыми?! Но я тогда воспринял это как какое-то предательство и обман и потерял на какое-то время, наверное, доверие…
Жизнь моя с одной гландой, однако, продолжалась в той же семье, и окружающие меня люди, не зная про это моё уродство, общались и общаются со мной до сих пор, как ни в чем не бывало!
Гаря
и
Миша.
Поджог
Так как мы очень близки с семьей сестры моего отца, то всегда ездили друг к другу навещать и проводить каникулы и даже отпуска вместе. Когда-то Гарик – мой двоюродный старший брат, приехал к нам на каникулы. Гарик почти ровесник брата Миши, поэтому они проводили все время вместе, ездили на велосипедах на озера и к Мишкиным друзьям. Другая близкая семья, моей тети по маме, как я раньше писал, тоже всегда была рядом. Ирочка и Боря. Как-то раз Гаря и Миша оказались в машине дяди Бори, уж не знаю, почему была такая логистика, но оказались. Было им лет по тринадцать. Боря остановился на обочине дороги, чтобы залить бензин. Дело было не на заправке, а именно на обочине. Заправок было тогда еще немного. Он наливал из канистры. В какой-то момент бензин пролился достаточно большой лужей, тогда даже на пистолетах бензоколонок не было еще автоматических отщелкивателей, надо было держать его рукой и не зевать, чтоб отпустить вовремя крючок. Видимо, Боря проспал этот момент и наливая через воронку. Ничего страшного, достаточно обычная ситуация. Что было у Мишки в голове – непонятно! Ведь не маленький уже был парень. Миша достал из кармана коробок со спичками, тут же чиркнул и бросил горящие спички в лужу. Где был этот обычный для всех людей ограничитель, говорящий всем нам, что можно, а что нельзя?! Почему он не работал у него!? Все получилось, как в современных фильмах. Бензин загорелся прозрачными синими языками пламени! Боря заорал на детей: «Бегите!!!». Гарька с Мишкой начали отпрыгивать и побежали. Боря не мог бросить состояние, которое в те годы большинство не могли заработать за всю жизнь, это состояние называлось «Жигули». Не знаю, думал ли он о других людях и машинах, проезжавших мимо, которые, возможно, сидели в своих железных сокровищах, понимая, что едут мимо активированной бомбы!? Наверное, это пронеслось сегментами и кусками в голове… Боря просто был героем, он сорвал с себя пиджак и начал им бить по огню. Бок машины ведь был, как и всегда в таких случаях, облит бензином. Горло бензобака находится над задним колесом, поэтому дорога у пламени была прямая, как по фитилю прямо в бак. Секунды нужны были для перехода огня с нижней части лужи на ее верхнюю. Боря каким-то чудом успел!
Интересно, что делать с таким неразумным ребенком!? Как наказывать? Нельзя же просто поговорить о том, что он сделал, что-то надо было добавить, как-то усилить наказание, чтобы поступок дурака никогда не повторился. Проучить Мишку Боря решил, дав Гарьке поводить машину по Мельничному Ручью, это около нашей дачи. Это было потрясающее удовольствие! Родители ведь редко никуда не торопились, сев в машину. Поэтому такие моменты бывали не часто и были настоящим праздником для нас!
Потеря
Мне было лет семь, когда в доме стали говорить о Геленджике. Сегодня ребенок подумает, наверно, что это квадратный Мерседес, который делает: «жик! жик!» Тогда дети такого не знали. Мои родители, с родственниками и друзьями, решили ехать на трех машинах на юга. Это было очень здорово! Во всяком случае точно настоящее приключение! Я скучаю всю жизнь по тем временам! Одиннадцать близких и веселых людей, объединенных дружбой и едиными интересами, весело и шумно останавливались на обеды и ужины, на ночевки и в магазинах. Путешествие длиною в месяц на Чёрное море! Из них шесть дней ушло на преодоление трех тысяч километров туда и столько же, естественно, обратно. Помню, как я с заднего сиденья все время просил папу добавить газу и обогнать то наших, то чужих, разогнаться еще быстрее, восторг от ста пятидесяти на спидометре наших жигулей!
И вот в одном из кемпингов по дороге я, переночевав в палатке, подцепил вшей, несмотря на все возражения и нытье, что меня эти вши вовсе и не беспокоят. Несмотря на то, что при родителях я корчился и изгибался крючками, но старался не чесаться, меня все же побрили. Это было впервые, когда в зеркале на меня смотрел совсем другой мальчик.
Помню, как мои старшие братья плавали наперегонки в море, до буйков и обратно, а я болел, как будто они выступали на чемпионате мира, поражаясь и завидуя их силе и умению. Помню утес и обрыв под маяком, на котором мы запарковали машины и разбили палатки на эти сказочные три недели, примусы и костры. Ночную ловлю крабов с фонариком и подводную охоту, когда братья приносили рыб, пробитых стрелой от подводного ружья с резинкой! Помню ёжика, с которым я счастлив на фото в альбоме.
Я не смог дать таких путешествий своей семье. Время подкорректировало нашу жизнь и наши отдыхи, разместило нас в гостиницах и ресторанах. Лет через тридцать после Геленджика друг скажет мне в телефонную трубку:
«Поехали в Ярославль, на матч «Зенит-Шинник» на джипе Витала».
Что такое «Шинник» я, хоть и не смотрю никогда футбол, кроме чемпионатов мира, догадался. И ответил: «Вы что там совсем что ли сбрендили? Конечно, же нет!»
Через пять минут мне перезвонил второй друг: «Димас, скажи, а когда еще мы все вместе, друзья, сядем в хорошую тачку и поедем путешествовать по совдеповской трассе? Останавливаться на трассе в кафе и гостиницах? Покупать пирожки и пить квас из придорожных бочек, как в советские времена? Проезжать городки и посёлочки? Когда?»
Я провалился в детские ощущения счастья таких путешествий и, конечно, же сказал: «Да!»
Но про то, что такое Ярославль, дружба и «Шинник», попозже, сейчас пока мы едем в Геленджик.
Остановившись прямо на обочине на обед, наша большая и шумная компания начала хлопотать и обустраивать на травке импровизированный столовый комплекс. Из каждой из трех машин достали наборы «турист», такие складные столики и стульчики, которые были в каждой туристически настроенной советской семье. На столы начали резать все, что можно было резать: хлеб, овощи и фрукты, консервы.
Кто-то с криком выскочил из леса, держа в руках приличный благородный гриб. С этого момента большая часть компании бросилась в лес: жрать-то все равно не давали. Я шел между двумя старшими братьями с надеждой отличиться и найти больше всех и, самое главное, лучшие грибы. В те годы азарт грибника завладевал мной полностью, что-то типа золотой лихорадки. Расстояние между нами было, наверное, метров по шесть. Какая-то густая чаща-полянка выросла прямо по курсу, я полез внутрь, а братья стали отдаляться, обходя ее с флангов. Грибов было маловато, но желание и надежда вели и вели. Иногда мы перекрикивались, как и положено грибникам. Чаща, в которой я пробирался, оказалась какая-то нескончаемая и ужасно густая. Голоса стали дальше. В один из криков я просто не услышал ответа. В желании выбраться я стал забирать в сторону одного из братьев, но голосов было не слышно. Тогда я пошел наоборот к другому брату, подумав, что может они где-то объединились. Через полчаса бесполезных криков и хождений я решил просто вернуться на дорогу к машинам. Через час хода стало реально страшно, так как к машинам я не выходил и не выходил, более того, я не слышал шума трассы, по которому часто ориентируются грибники. Так я потерялся где-то посередине между Ленинградом и Геленджиком. Тысячах в полутора километров от дома. На грибы стало наплевать. Родные стали любимыми и самыми необходимыми на свете. Надежда и понимание, что меня ищут, питала, наверное, меня. Я решил сохранять спокойствие и двигаться по прямой. Ведь километр за километром можно преодолеть любое расстояние, а, следовательно, и лес. Пришлось перейти вброд речку. Теперь по пояс я был мокрый. Начало темнеть. Часок я шел, ревя, пока не кончились слезы. Наконец через несколько часов я вышел в поле, там стояла какая-то изба. Счастье и надежда на спасение начали просыпаться. Я прибавил ходу, проигрывая разговор с местными крестьянами в голове. Все расскажу, если ничем не помогут, буду проситься к ним пока. Самое главное ночевать не в лесу! Я буду им помогать работать, а они меня будут держать за это в доме и кормить. Может быть, люди неплохие, надеялся я. Изба оказалась мертвая с заколоченными окнами. Как ее открыть, чтобы переночевать!? Я ковырял старые доски ставень подручными палками и бился больно плечом в дверь, все было тщетно.