Всего за 40 руб. Купить полную версию
– Нет, – недоуменно пожал плечами Чернов.
– Там мусор домов смертных, а здесь мусор дворца бессмертных. Понял?
– Понял, – соврал Василий.
– Ни хрена ты не понял, – рассердился Иван. – Конечно всё это ерунда, и эти, – он показал на развалины дворца, – тоже оказались смертными. Разница в том, что тут вся отделка была выломана и увезена «нах вест» прежде чем было разрушено само здание. Здесь они украли, и чтобы скрыть преступление, затем подорвали здание. Понял теперь?
– Понял!
– Если понял, то теперь проследуем за реку и посмотрим на царский сад и парк.
На окраине города, примыкая к вырубленному парку, как бы в компенсацию за дворец, не всё же ломать в «освобожденной» стране, немцы соорудили лагерь для военных и невоенных пленных. Насколько это было удобное и комфортабельное сооружение можно судить по внешней ограде, свидетельствующей, обычно, о благополучии его обитателей. Тройной забор из колючей проволоки, высотой в четыре метра с напуском внутрь, отгораживал чистую оголенную внутреннюю площадь. Между двумя проволочными заборами был проход шириной метров в пять, по которому совсем недавно расхаживали немецкие автоматчики с овчарками. Они видели всех приближающихся. Вот преимущество проволочного забора перед каменным, и без предупреждения открывали огонь. Было совершенно невозможно преодолеть с голыми руками, и один такой забор. А их было аж три. Так «победители» немцы охраняли «побежденных» русских.
– Там! – осуждающим жестом, Животов указал на развалину дворца. – Там, немцы грабили, а здесь они охраняли хозяев, которых грабили. Понял?
– Да понял, понял я всё, – кивнул уже уставший и безучастный ко всему Чернов. – Пойдем, Вань, искать резерв.
– В резерв никогда не торопись, салага, там тебя сейчас же работать заставят, пойдем лучше поищем что-нибудь повеселее.
Оставшуюся часть города они осматривали уже с меньшим вниманием. Наконец, утомленные экскурсией, мужчины напали на, только что открывшуюся, «чайную».
В теплой и светлой комнате за чистенькими квадратными столиками сидели офицеры, утоляя жажду горячим чаем. Здесь, в чайной, они были как в термосе, изолированы от неприглядной и суровой действительности полыхающего и дымящегося разрушенного войной города. Тут они находились как бы и вовсе не на войне. Их принимали здесь больше чем дорогих гостей, их принимали как освободителей. Не важно, что подносили только булочку да стакан чаю, зато в тепле, с ненатянутой, а совершенно искренней улыбкой от всей души. Просто раздевшись, посидеть в тепле и чистоте за столом, крытым чистой белоснежной скатертью, уже был праздник для фронтовиков. А самое главное, что этот стакан чаю с булочкой подносили розовато-белые, обнаженные по локоть, мягкие ручки изящной официантки Клавы. А как она улыбалась! Ямочки на её щеках то появлялись, то исчезали, то снова появлялись и становились еще глубже. Комплименты сыпались на Клаву со всех сторон, и неважно, что они были грубые и даже порой похабные. Важно то, что за комплиментами скрывалась искренняя чистая любовь фронтовика к забытому домашнему, родному семейному уюту. Любая женщина бойцам напоминала дом, маму, жену, подругу, сестру и всё что было с этим связано. Она же, женским чутьём, женским сердцем, понимала все происходящее так, как и должна понимать женщина.
– Клава, чай не сладкий! – шутил старший лейтенант.
– Я сейчас принесу сахар, наверное, забыли положить, – смущалась и извинялась хозяйка.
На самом деле у старлея в стакане был спирт.
– Да, нет Клава, этот чай сахаром не усладишь, – на неё смотрели, серые улыбающиеся прищуренные, жадные до женского тепла, уже слегка опьяневшие в тепле, глаза. – Подсластить бы надо, да некому…
Рука ловила её руку и тянула вниз, усаживая на стул рядом с собой. Клава деликатно так отстранялась, улыбалась в ответ и при этом её розовато-белые ушки, чуть-чуть краснели. Под жадными взглядами стольких голодных в прямом и переносном смысле молодых мужчин, девушка чувствовала себя, как будто её раздевали, оттого все её движения были как бы немного скованными. Её смущали и она терялась.
Тут в «чайную» вместе с зимним морозным воздухом вошли усталые и голодные Животов и Чернов. Раздевшись, они направились вглубь небольшого зала к столу, за которым сидели знакомые им офицеры. Раскрасневшиеся лица, развязная жестикуляция и обилие специфических цензурных и нецензурных слов и выражений свидетельствовали о магическом действии, произведенным отнюдь не горячим чаем, а явно чем то ещё, гораздо более горячим.
– А, господа офицеры! Прошу, к нашему шалашу! Угощайтесь чем бог послал! – приветливо встретил вошедших старший лейтенант Сан Саныч Соловьев, который похоже уже не первый час обмывал освобождение города Гатчины со своим неразлучным адъютантом младшим лейтенантом Николаем Тутышкиным.
– Здравия желаю, товарищи офицеры! – завязал разговор Животов. – Только вот чтобы Саша Соловьев, так горячо агитировал за стакан чая, такого что-то не припомню.
Александр Соловьев был привлекательный блондин с русыми волосами и бесцветными бровями. Слегка вытянутый нос, тонкие энергичные губы и маленькие, серые, прятавшиеся в улыбку, глаза создавали впечатление компанейского весельчака и парня не промах. Двойная портупея обтягивала его тонкий стан. Соловьев любил шутки, розыгрыши и имел привычку держать собеседника за рукав, иногда подергивая его, если слушатель был невнимателен к его рассказам. Так и теперь, ухватив за рукав подошедшего к столику Животова и потянув его вниз к себе, Соловьёв усадил Ивана на соседнее свободное место. Затем, приблизившись к нему, тоном заговорщика, негромко произнес:
– Рядом, Ваня, в магазине, что в доме напротив. продают одеколон.
– Ну и что? – непонимающе равнодушно ответил Животов, – ты ни его ли случаем распиваешь?
– Слушай дальше, не мельтеши, Ваня, – продолжал Соловьев, подергивая Ивана за рукав, – пойди и спроси у продавщицы с прискорбным видом жаждущего алкоголика, так: мне, скажи, двести грамм особого, так и подчеркни – особого, мол. Тебе нальют из другой бутыли, там спирт. Понял?
– Чего тут не понять! Всё яснее ясного, я пошёл, – повеселел и быстро удалился Животов…
…Вскоре Иван вернулся с четвертинкой спирта в кармане.
– Ну как? – поинтересовался Соловьев.
– Порядок, – ответил Животов, усаживаясь и ставя четвертинку на стол.
– Убери покуда, а то закуску и стаканы не подадут, – оглянулся Сан Саныч и увидев Клаву, сделал ей какой-то свой условный жест.
Через пять минут Клава принесла четыре стакана чая в металлических подстаканниках и четыре булочки с павидлом.
– Давно вы здесь? – спросил Иван, разливая спирт по стаканам.
– Часа полтора примерно. Здесь мне нравиться и Клава тоже, когда ещё так отдохнём, а вы?
– Мы с Черновым час тому назад подъехали, экскурс небольшой провели по древнему городу, ну а теперь, за его освобождение! За освобождение Советской Гатчины! – поднял стакан Животов и чокнувшись со всеми, выпил содержимое до дна одним глотком.
Все офицеры выпили до дна и сразу же налили по второй.
– Ты где ночевал на этот раз? – поинтересовался Животов у Сан Саныча.
– У Насти.
Животов задумался, как бы вспоминая и потом, вроде вспомнил, однако стал уточнять:
– Это та блондинка с голубыми глазами, что приходила к тебе на Бенуа и три часа ждала тебя у подъезда. А ты еще выходить тогда не хотел?
– А… да нет! – с трудом припоминая, о чем речь, ответил Соловьев. – То Катя была с Литейного, а это Настя, которая на Лесном живёт. Ты знаешь, Вань, как я с ней познакомился?
– Как? – Иван приготовился слушать очередную байку товарища.
– Возвращаюсь я, как-то в одиннадцатом часу от Ольги, которая с Невского, – начал Соловьев, потягивая за рукав Ивана, – навеселе в общем возвращаюсь, – тут Сан Саныч откинулся на спинку стула и щелкнул себя пальцами с правой стороны под челюсть. – На хорошем таком веселе. На Лесном пересел я на одиннадцатый. В вагоне гляжу – сидит одна кондукторша. Я к ней. Слово за слово, потом, как водится, байки свои героически травлю. Она молчит, притихла, заслушалась. Ну думаю голубушка клюнула, всё – моя… – на этих словах, Соловьев остановился, выпрямился и осмотрев собеседников самодовольно, продолжил: