Гордиенко Вера Н. - Вспышка стр 5.

Не хочу вспоминать мамины слёзы. Её испуганное, побледневшее лицо. Она не удерживала меня, даже помогла собраться в дорогу.

– Ты только поосторожнее, – прошептала она, обнимая меня напоследок.

В лесу меня с первых шагов окутал сумрак – солнечные лучи пробивались сквозь плотную листву на рассвете, но отступали перед непроницаемыми тенями. А теперь туман густеет, превращаясь в непроглядную мглу. Значит, скоро опять ночь – кромешная, холодная тьма. Дрожа от озноба, в ужасе оглядываюсь. Опять ночевать в лесу? Третий раз подряд? Прошлой ночью я совсем не отдохнула, как и в первую, – сидела под деревом, сжавшись в комочек и подскакивая от каждого звука. Я так измучилась, что иду будто во сне.

Останавливаюсь на небольшой поляне и оглядываюсь: куда теперь? Я уже давно перешла реку, ступила на земли пустых. Отмеченным здесь не место. Если хоть один житель Сейнтстоуна нарушит границу, перемирию конец. Надеюсь, Обель всё объяснил в письме и пустые меня не тронут. А почему бы мне не заблудиться насовсем? Вот останусь здесь, на полянке, и жизнь пойдёт без меня и у пустых, и у отмеченных.

Я стою неподвижно и пытаюсь различить малейшие шорохи в листве, на земле, в верхушках деревьев. Слышу стук своего сердца и хриплое дыхание. А вот и другой звук. Птица. Мой лоб сам собой хмурится, и я трясу головой, но шум не пропадает. Он раздаётся совсем близко, и, присев на корточки, я оглядываю лес.

Звук раздаётся снова, и на этот раз я уверена: мне не показалось. В кустах бьёт крыльями пернатое существо, и я осторожно иду на шорох, аккуратно ступаю по краю тропинки, где покрытые мхом валуны заботливо не дают путникам соскользнуть с обрыва. Тревожно кричит птица. Она запуталась в ветвях и теперь перепуганно дёргается и бьёт крыльями. В маленьких глазках застыл ужас.

– Знаю-знаю, каково тебе, птичка, – шепчу я.

Малышка забралась под куст, а вылезти не может. В быстро сгущающихся сумерках помочь ей не так-то просто. Клетка из тонких колючих ветвей держит крепко. Я протягиваю к пташке руки. Она, наверное, видит меня или чувствует моё приближение, потому что всё отчаяннее бьёт крыльями.

– Всё хорошо, – шепчу я. – Сейчас я тебя выпущу.

Я раздвигаю сухие, колючие ветви, морщась от боли, а птица неожиданно замирает. Неужели я напугала её до смерти? Однако, едва заметив путь к свободе, сорока – теперь-то я вижу, что это самая настоящая сорока, – бросает на меня хитрый всезнающий взгляд и вспархивает, бешено хлопая крыльями. От неожиданности я шагаю назад, оступаюсь и, не успев схватиться за ветку, падаю навзничь. Пока я лежу, пытаясь перевести дыхание, сорока летит вверх, всё быстрее удаляясь от меня.

Я так устала, что не могу даже пошевелиться. Сверху на меня что-то медленно опускается. Это чёрно-белое пёрышко. Подхватив неожиданный подарок, я кричу сороке, будто лишившись рассудка:

– Подожди! Ты забыла перо!

Птица опускается на ветку над моей головой и рассматривает меня круглыми блестящими глазками. Смешно. Я так устала и измучилась, что сил у меня хватает только на смех.

– Я потерялась. Можно мне пойти за тобой? – спрашиваю я.

Птица вспархивает с ветки, но далеко не улетает. Я слышу, как она садится неподалёку. Медленно поднявшись, я плетусь за сорокой. Подхожу ближе – птица смотрит на меня и перелетает чуть дальше. Не знаю, сколько я так иду, который час… Мой взгляд прикован к белым перьям сороки. Без неё я давно заблудилась бы в темноте.

Иногда попадаются валуны невероятных размеров, как будто много веков назад их уронил здесь какой-то великан. Некоторые рассыпались вдоль тропинки, другие лежат друг на дружке, образуя невысокие стены, через которые мне приходится время от времени перелезать. С каждым шагом всё труднее идти за птицей. Белые перья – как маяк во тьме. Мне чудится, что сорока ждёт и зовёт меня так же, как я иногда зову её. Чёрно-белое пёрышко я зажала в ладони и воображаю, как отдам его птице, а она вставит потерю куда-нибудь под крыло и благодарно мне кивнёт. Где-то журчит вода, туман становится гуще, запах дыма неотступно преследует меня, как чувство вины. Я иду вперёд за чёрно-белым маячком и мечтаю о гнезде, выстланном мягкими перьями.

Голова неумолимо кружится от усталости, я едва держусь на ногах. Но сорока не даёт мне сбиться с пути, птица, которую я выпустила из клетки. Вдруг она останавливается. Садится на гору исполинских камней. Наверное, раньше здесь возвышалось огромное старинное здание. Птица подпрыгивает и хлопает крыльями совсем рядом. Я оглядываюсь, как в полусне, и словно вижу себя со стороны. Неужели передо мной та самая птица, которую я освободила из колючих кустов? Или я шла за разными сороками и теперь окончательно заблудилась? Что, если птицы нарочно заманили меня в эти развалины? Я упрямо моргаю усталыми глазами, пытаясь разглядеть, что скрывает туман. Подобравшись к сороке, я протягиваю к ней руку, но птица с криком взмывает вверх, напоследок стукнув меня в ладонь клювом, и рвётся вперёд сквозь густые тонкие ветви. Я по привычке иду за ней, из последних сил раздвигаю кусты и падаю. Сорока улетает, и я смотрю ей вслед.

И тогда я вижу…

Глава четвёртая

Глаза. Много глаз. И все смотрят на меня. В них отражается пламя костра, пылающего совсем рядом. От едкого дыма слезятся глаза, и я часто-часто моргаю. Слышно только моё быстрое хриплое дыхание, треск сучьев и рёв пламени. Пахнет горелым кофе и древесной смолой, а ещё призраками книг из кожи.

Неопределённость приковывает меня к месту. Прочь толкает страх – постоянное, необъяснимое чувство опасности. Однако держит нежное тепло, исходящее от огня и от людей со мной рядом. Всё кажется до странности знакомым. Моё сердце словно окутано любовью, ощущением дома.

В конце концов, выбирать мне не приходится. Двое – наверное, мужчина и женщина – подхватывают меня под руки и тянут к огню. Мелькают руки, плечи, лица. Все – пустые. Без единого знака. Меня держат крепко, уверенно. Потом бросают на землю. Я откатываюсь к костру – языки пламени тянутся ко мне с жаркими поцелуями, от людей исходит ледяное сияние. Опираясь на дрожащие руки, я поднимаю голову. Волосы падают мне на лицо, шаль свисает, кулон больше не прячется под платьем. И в свете костра я вижу их всех. Всё сборище. Пустых.

Я дико оглядываюсь в поисках малейшего знака, крошечного рисунка, хоть точки на коже… На меня смотрит лишь пустота. Вот малыш разглядывает меня и вдруг заливается слезами. Плач подхватывают другие дети, что-то тревожно шепчут взрослые. Со всех сторон несётся: «Про́клятая!» Женщина закрывает ребёнку глаза рукой.

– Кто это, мама? – всхлипывает девочка.

– Ведьма? – шелестит другой голосок.

Их пустота, небытие – как пощёчина. Они все словно прячут что-то грозное, ужасное. От страха кружится голова, и я сажусь, стараясь не упасть. Я никогда не чувствовала себя такой непристойно, бесстыдно громкой, открытой, обнажённой. И перепуганной – напоминает мне барабанный бой сердца, страх никогда не охватывал меня с такой силой.

Глубокий громкий голос перекрывает плач детей и шёпот родителей:

– Где вы её нашли?

Эти слова произносит человек у меня за спиной. Обернувшись, я различаю в отсветах костра седеющие тёмные волосы, светлые глаза и чёрную бороду с пробивающимися белыми волосками – и больше ничего. Ни знаков, ни единой чернильной метки. Мне нечего читать. В груди волной поднимается раздражение. Я пытаюсь встать, но нестерпимо кружится голова.

Он подходит ближе, наклоняется и тянется высохшей рукой прямо к моей шее. Я застываю на месте, как перепуганная мышь в когтях хищной птицы. А ведь всегда думала, что обязательно стану сопротивляться, попробуй меня коснуться чужой. Человек дотрагивается до моего кулона, внимательно его разглядывает и осторожно снимает шнурок с моей шеи, не сводя с меня удивлённых глаз. Он поворачивается к огню и рассматривает резной листик при свете пламени. И тут ко мне возвращаются силы, из глубины души поднимается храбрость и пересиливает страх. Пошатываясь, я на четвереньках подбираюсь к старику и требую: