Всего за 589 руб. Купить полную версию
Но самое главное – у меня уже есть работа, а с моего приезда прошло только две недели. От моих сбережений осталось всего тридцать долларов. Теперь я смогу иметь какие-то регулярные деньги на расходы и участвовать в оплате квартиры.
Дома я делюсь новостями с Мэри и Джимом.
Мэри:
– Поздравляю, Билли, ты молодчина!
Джим:
– Кошмарная работа, старик.
4. Церемония вручения премии Оскар
Еще один напоенный солнцем день в Калифорнии.
Мы с Джимом на бульваре Пико, ловим попутку в западном направлении. Нас подбирает Chevrolet Impala небесно-голубого цвета с откидным верхом. Обдуваемые теплым ветерком, мы едем с шиком – как и подобает, когда едешь на пляж Санта-Моника.
– И чем вы целыми днями занимаетесь? – интересуется водитель.
Джим говорит, что учится в киношколе в UCLA.
– А так особо не напрягаемся.
– На доске катаетесь?
– Я люблю океан, но серфинга пока не пробовал.
– Обязательно попробуйте!
– Мне нравится смотреть на океан, старик.
– И что же ты там видишь?
– Ну, горизонт, разные цвета, ритм волн.
Водитель бросает на него взгляд.
– Просто сидишь и смотришь?
– Ну да. Еще пишу.
– Только не говори, что ты пишешь сценарии для Голливуда! Надеешься стать знаменитым, как все остальные безнадежные мечтатели в этом городе.
– Нет, старик, просто набрасываю свои идеи, стихи.
В зеркале заднего обзора я вижу лицо водителя. На нем написано: «пустая трата времени». Он модно одет, у него шикарная машина, держится самоуверенно: наверное, агент по продажам.
Джим указывает на меня:
– А он работает в Los Angeles Times.
Парень смотрит на меня в зеркале.
– И чем занимаешься?
– Сижу в душной комнате без окон с незнакомыми людьми, дышу спертым воздухом и звоню по телефону, пытаясь продать подписку.
– А что за это платят?
– Нормально платят, но работа паршивая. Вся прелесть в том, что можно работать, когда угодно. Прогуляю день или даже три, а потом работаю двенадцать часов, если захочу.
Парень сворачивает на Седьмую, останавливается и высаживает нас.
– Удачи, ребята.
– Спасибо, старик.
Джим закуривает очередной косяк, и мы направляемся к пляжу мимо концертного зала Санта-Моника Сивик Аудиториум[7]. Телевизионщики устанавливают на башне огромную телекамеру с эмблемой канала АВС. Вокруг туда-сюда снуют люди, разгружают с грузовиков красные ковровые дорожки, кабели и разное оборудование. Над входом высится гигантская фигура золотого Оскара. Выставляется осветительная аппаратура. Воздвигаются заграждения.
– Господи, какая же это все фигня! – говорит Джим.
Он начинает рассказывать о французских кинематографистах Новой волны, о Франсуа Трюффо и других режиссерах, о которых я никогда раньше не слышал. О том, какие они гениальные, какими методами пользуются. Ни о чем таком я понятия не имею. Теперь мы уже сидим на пляже, уставившись на бегущие волны, и Джим объясняет, почему именно французы делают настоящее кино.
– А голливудские фильмы – это сплошь сахарный сиропчик для толпы. Типа «Мэри Поппинс» или «Моя прекрасная леди».
– А мне показалось, «Грек Зорба» – отличный фильм.
– Конечно, ты прав, фильм хороший – со смыслом. Но это совместное производство Великобритании и Греции.
Джим обладает энциклопедическими знаниями и поразительной памятью, знает все о фильмах, которые видел сам, и тех, что изучал в киношколе. Он подробно рассказывает о фильме «На последнем дыхании» режиссера по имени Жан-Люк Годар.
– Старик, он гений! Посмотри его «Презрение». Французы настолько опередили Голливуд! Или вот еще – «Лола». Потрясный фильм.
Джим записывал все, что чувствовал, что наблюдал вокруг себя. Конспектировал окружающий мир. При нем всегда был его вечный спутник – блокнот для набросков идей или стихов. Джим был первым повстречавшимся на моем пути интеллектуалом. Он рассуждал обо всем, от шикарной девчонки на пляже до тайн Вселенной; его разговоры пестрели именами философов вроде Ницше – в тот период моей жизни я понятия не имел, кто это. Джим действительно прочел все книги, которые у него были. Позже Мэри говорила, что он мог запомнить целые страницы текста и потом цитировать их по памяти. Любопытно, что все написанные им стихи, которые он мне показывал, не имели никакого отношения к музыке. Я и подумать не мог, что со временем эти стихи станут мировыми хитами. И я ни разу не слышал, чтобы он что-то напевал себе под нос.
Джим вырывает из блокнота чистый лист и записывает для меня названия фильмов и имена режиссеров.
– Вот, ты просто обязан их посмотреть, старик. Сам поймешь, что такое гениальное кино, это расширит твой кругозор.
И тут я говорю:
– А я хотел бы сходить на церемонию «Оскар».
– Зачем?!
– Ну, хотя бы посмотреть на звезд во всем блеске.
– Издеваешься? Они все занудные и насквозь фальшивые. А их фильмы – просто подслащенные пустышки, там все неискренне. Но самое главное – ты в жизни туда не попадешь.
– Всегда можно найти способ…
Я рассказываю Джиму, как однажды пробрался на частную вечеринку в честь Сэмми Дэвиса-младшего[8] в отеле Кинг Эдвард в Торонто, после его концерта в зале О’Кифф Центра[9].
– Никогда не слышал про О’Кифф Центр.
Естественно, Джим не мог знать, что в один прекрасный день он и The Doors выступят на сцене О’Кифф Центра при полном аншлаге.
Джим возвращается к нашей теме.
– Завалиться на частную вечеринку в номере отеля – не то же самое, что попасть на вручение «Оскара». – Он смеется. – Это совершенно нереально, точно тебе говорю.
Я не сдаюсь.
– Спорим, что пройду? На пять баксов.
– Не надо, Билли, я не возьму твоих денег.
Нам хорошо вместе. Нас обоих не напрягает молчание. Мы то просто смотрим на линию горизонта, то думаем о чем-то… или ни о чем.
Час спустя мы прогуливаемся вдоль пляжа, Джим закуривает.
– Старик, может, все-таки попробуешь?
Как ни странно, до того дня я ни разу в жизни не курил марихуаны, несмотря на мое всегдашнее стремление испробовать все на свете и совершать необдуманные поступки.
– Давай, не ломайся, увидишь, тебе понравится, уж поверь мне. Эта штука делает с башкой что-то невероятное!
Почему бы и нет? Мэри курит траву. Джим курит ее все время. А ему я доверяю. Он мне друг. С кем начинать, как не с ним?
– Потихоньку, Билли, всего несколько затяжек.
Эффект не заставляет себя ждать.
– Ни хрена себе!
Все вокруг становится кристально четким. Кажется, что до сих пор я смотрел на мир через матовое стекло. Могу поклясться, я чувствую, как мой мозг раздвигается. Будто кит, застрявший подо льдом, вдруг находит прорубь и вырывается наружу.
Я смотрю на Джима – вид у меня, должно быть, совершенно обалдевший. Он по-дружески улыбается:
– Добро пожаловать в мой мир!
Джим сидит, уставившись на море, и от воды на его лице отражаются янтарные оттенки заходящего солнца. При этом свете его глаза кажутся скорее голубыми, чем серыми. Он разглядывает меня с веселым любопытством.
– И как, интересно, ты планируешь проникнуть на «Оскар»?
От одной только мысли он критически ухмыляется.
Мы смотрим друг на друга и начинаем хохотать без всякой причины. Я впервые по-настоящему под кайфом.
Благодаря Los Angeles Times нам есть на что купить хот-догов и пива. В сумерках мы идем к пирсу и залезаем под него. Там темно и как-то странно. Прилив все больше, голова в дурмане. Волны пенятся вокруг опор пирса. Дальше еще темнее, но там сухой песок. Мы устраиваемся и слушаем шум прибоя. Нас развезло и клонит в сон. Все-таки чудно`, что мы тут сидим вдали от всех, в темноте. Вскоре, под этим самым пирсом, Джим напишет The End – песню о разрыве с его обожаемой Мэри, который разобьет ему сердце.
– Надо будет как-нибудь тут переночевать, старик, – говорит Джим.
Если бы я только знал…
По темнеющему песку мы идем в сторону бульвара Оушен, где он пересекает Колорадо. Голосуем, и две попутки спустя мы в квартире у Мэри.