Всего за 339 руб. Купить полную версию
Из темного коридора было прекрасно видно, что происходит за окном. Степь, уже припорошенная снежком, лес. И ни фонарика, ни платформы. Я прижалась лицом к стеклу – может платформа все-таки есть? Зашла в купе, посмотрела с другой стороны. Поезд стоял в чистом поле.
Мне это не понравилось, но паниковать было рано. Загляну к проводнице, узнаю, что к чему. На цыпочках я прошла дальше по коридору – тихо-то как! Дверь Катькиного купе была приоткрыта, и, конечно, я заглянула.
Темно. На двух нижних полках белыми призраками скомканное белье. Людей нет, но и чемоданов нет. Я не постеснялась, вошла, заглянула под нижние полки, посмотрела на третьих – точно нет чемоданов. Значит, Катька с матерью вышли? А собирались до Москвы…
В купе проводника тикали часы, я их еще из коридора услышала. Они шли тихо-тихо, как положено механическим наручным часам, а мне этот звук показался оглушительным в тишине. «Мамины. Весь Союз объездили, где только не бывали. Ходят. И меня переживут» – вот же лезет в голову всякое среди ночи!
Я постучала – тихо. Проводники тоже люди, они тоже спят. У них вахта длится сутки, ну если туда и обратно. А тут Ирочка приперлась, ей, видите ли, любопытно, чего это мы стоим посреди чиста поля. Неудобно – жуть, но я все-таки нажала дверную ручку. Не заперто. Ручка отпружинила с оглушительным щелчком. Никто вроде не проснулся, не вскочил, не рявкнул. Тогда я вошла – темно. На нижней полке блестят форменные пуговицы. Ровно блестят, как на витрине в музее – там, где висит на манекене пустой костюм… Проводница не шевелилась. Я засекла, как учащается у меня пульс, и подошла. Спит человек, что тебе еще?
Лицо проводницы было гладким и спокойным, как положено… И все-таки я тряхнула ее за плечо. Не знаю, что меня под руку толкнуло, но оно все сделало правильно.
То ли я не рассчитала силу, то ли проводница неудобно лежала, но она съехала с полки и мешком свалилась мне под ноги.
Я, конечно, бросилась извиняться и поднимать ее – и не сразу заметила, что она не проснулась. Я успела поднять ее, посадить на полку. Голова соскользнула по стене, мигнули в темноте форменные пуговицы, и проводница завалилась на бок. Опа!
Наверное, я здорово испугалась тогда – не помню. Сразу достала телефон, осветила ее лицо. Нормальный цвет, розовый. Глаза чуть приоткрыты и в щелочки видать только белки. Пощупала пульс – есть, кажется даже нормальный.
Жива. Мне показалось другое. Другое-то другое, а это что может быть? Снотворное? Но не на дежурстве же! Во всяком случае, выпила она его не сама. Надо кого-то позвать!
Я побежала в соседний вагон, уже не слишком заботясь о тишине. За спиной отъехала дверь купе: курсанты проснулись, больше некому. Не стала ждать. Крикнула в воздух: «Проводнице плохо!» – большие мальчики, поймут – и выскочила в соседний вагон.
Хлопнула межвагонной дверью, услышала из купе, что не права и чей-то концертный храп из другого купе. Бежать до следующей проводницы – всего-то один вагон, меньше минуты, а мне показалось долго. Свет не горел. Здесь тоже. Электричество они, что ли, экономят? За спиной уже топал кто-то из курсантов.
– Ирка, подожди! – Фиалка.
Купе проводника было приоткрыто. Я сунулась и увидела те же блестящие в темноте форменные пуговицы. Нет уж, этой я спать не дам!
– Там в соседнем вагоне проводнице плохо! – Я хорошенько тряхнула ее за плечо, и ничего не произошло.
Я тряхнула сильнее. Посветила телефоном ей в лицо, похлопала по щекам. Нет, так не бывает. Когда два раза подряд натыкаешься на одну и ту же картину, кажется, что сама спишь.
Вдох, раз-два, выдох.
Когда перестаешь понимать, что творится вокруг, на помощь приходят дыхательные упражнения.
Я в соседнем вагоне, хочу позвать на помощь проводницу, потому что наша крепко спит и ни на что не реагирует.
– Проснитесь. – Я тряхнула ее за плечо, но она даже не дернулась. – В нашем вагоне проводнице плохо! – Я похлопала ее по щекам: шлепки показались оглушительными в этой тишине. Нет, она дышала, точно дышала. Но отказывалась просыпаться. Кошачьи глаза-пуговицы ехидно поблескивали в темноте. Совсем озверев, я пальцем раздвинула ей веки. Белок с красными прожилками. Глаз, как в обмороке или во сне. Здоровый человек давно бы вскочил и дал мне по шее, а эта лежала мешком. Перепроверила: пульс точно есть. Жива.
– Курсант Варшавская, что за фигня?! – В купе влетел Фиалка, сонный и ошалевший. – Я сплю себе, никого не трогаю. Вдруг слышу: бабах! Тыгыдым-тыгыдым… Думал – учебная тревога, а это ты.
– Это не я, курсант Фиалка. Это проводники.
– Полупроводники. Говори толком!
Иногда я не знаю, что стоит говорить людям, а что нет. Они не верят – вот в чем подстава. И Фиалка мне не поверит.
– Они спят. Крепко. И наша, и эта.
– Я тоже спал, пока ты не затопала по коридору. Чего вскочила-то?
– Хотела узнать, почему стоим. Видишь, платформы нет.
Фиалка прижался лицом к стеклу, хотя белоснежную припорошенную степь с полоской леса и так было видать. Он человек, он ничему не верит. Вышел в коридор, посмотрел в другое окно. Я терпеливо стояла у спящей проводницы, ожидая, пока до него дойдет. Вернулся:
– Ну, допустим. И что с того?
– Мы стоим в чистом поле. Проводницы спят и не просыпаются.
– Как это?
Я не ответила, и тогда он тряхнул проводницу за плечо. Раз, другой. Сильнее…
– Не трудись, я уже и по щекам хлестала…
– Что за фигня?!
– Вот этот вопрос я себе и задаю. Не нравится мне это все.
Фиалка вышел и побежал дальше по вагону. Я догадывалась куда и шла за ним. Мы вышли в третий вагон, топая как слоны на параде, дошли до купе проводника…
– Что-то мне уже стремно.
– Постучи.
Постучал:
– Уверена, что она там?
– Нет, – соврала я. Ну и что?
– Да что она – уснула, что ли?!
– Думаю, да. Как и наша, и та, что во втором вагоне.
– Не паникуй, курсант Варшавская… – Фиалка нажал ручку, и дверь открылась. В темноте я увидела все те же блестящие форменные пуговицы. Господи, пусть хоть эта просто нормально спит!
Я стояла в дверях и наблюдала, как Фиалка трясет проводницу за плечо. Это были очень длинные секунды. Она не просыпалась. Я сосчитала про себя до ста, наверное слишком быстро, потом умножала в уме трехзначные числа. Она не просыпалась. Фиалка уже орал ей в ухо и ворчал что-то про пьяниц. Не-а. Такой сильный запах я бы услышала первым делом.
После очередного Фиалкиного вопля: «Вставайте уже, почему стоим?!» – я все-таки решилась подойти и оголить ей шею. Пульс есть. Так крепко спать невозможно.
– И что она такое, по-твоему, приняла?
– Думаешь, сама?
– Ничего я не думаю.
– Это уже третья.
– Значит, из одной бутылки употребляли и кто-то подшутил.
– Хорошо если ты прав.
Фиалка завис. Присел на полку и уставился перед собой:
– А где твой дед-то? Я шел мимо вашего купе, не увидел его.
– Я тоже. Может, пойдем навестим машиниста? Интересно мне, почему это мы встали в неположенном месте. Только мальчишек надо разбудить.
– Не бойся, курсант Варшавская, эвакуатор нас не заберет.
– Я серьезно. Если проводники в бессознательном состоянии…
– Да пустят нас к машинисту, жди! А если и прорвемся как-нибудь, даст нам по шее тот машинист – и будет прав…
Я показала на черное окно:
– Видишь? Станции нет. Мы встали посреди пути, курсант Фиалка. Я не знаю почему, не знаю, связано ли это как-то со спящими проводницами, но догадываюсь, что будет, если и дальше так стоять…
Фиалка рассеянно уставился в окно. Неужели доходит?
– Что-то случилось, значит… Может, до следующего вагона дойдем?
– А если и там такая же картина?
Фиалка выглянул в коридор. Кто-то из пассажиров заливисто храпел. Умиротворяющие звуки: что под них может случиться плохого?
– Значит, мы останемся без чая, а проводницы – без работы.
– Напоминаю: поезд стоит.
– Значит, так и надо. Диспетчер не дурак: разведет поезда, никто никому в зад не въедет. У пассажирских строго с безопасностью: интервалы, все дела… Ужастиков насмотрелась про крушение поездов?