Всего за 319 руб. Купить полную версию
Тоби покачал головой:
– Нет, Джози.
Однако Джози-то как раз успела ускользнуть от Норы и теперь была вне досягаемости.
– Я задвинула засов, мэм! – крикнула она из самого дальнего угла двора. – Точно помню, что задвинула!
Ну, конечно, ведь это Джози вчера вечером послали в сарай за виски после того внезапного скандала, который учинил за ужином Долан. Он вел себя на редкость странно и возмутительно, но никакого скандала, наверное, не произошло бы, если б только он перестал изводить Нору бесконечными вопросами об отце; если б наконец перестал ныть из-за того, что отец так долго не возвращается; если бы перестал упрекать ее в том, что она куда больше сердится и нервничает из-за нехватки воды, чем из-за опасных слухов о папе, этих парнях из семейства Санчес и повозке с неким весьма подозрительным грузом – в общем, он снова и снова пересказывал ей всю эту осточертевшую чушь, все эти жареные-пережареные «новости», а потом и вовсе стал на нее орать, обзывая слепой и безрассудной. «Ты, я вижу, несколько новых слов выучил», – бросила Нора в ответ, и на мгновение ей показалось, что она одержала над сыном победу. Однако Долан, секунду помолчав, повторил, глядя прямо на нее: «Слепая и безрассудная», – и так грохнул кулаком по двери, что пробил ее насквозь. Это было так нелепо, что она бы рассмеялась, если бы уже не смеялась до этого. А потом оказалось, что костяшки у него сбиты до кости, и весь дом оказался глубоко погружен в сумерки его ярости. Сперва Нора даже подумала: а не оставить ли Долана без помощи – пусть корчится от боли и бессильного гнева; это послужило бы предупреждением для всех остальных; пусть поймут, что нечего буйствовать без повода. Но затем жалость и сочувствие к Долану взяли верх. Ведь, в конце концов, это ее мальчик. И его самого, пожалуй, столь неожиданный взрыв эмоций потряс куда больше, чем прочих членов семьи. Он уже выглядел страшно смущенным, да и кровотечение из разбитых пальцев оказалось довольно-таки сильным. В общем, Джози была послана за виски, и остаток вечера они провели мирно, при свечах дезинфицируя и зашивая раны.
Возможно, думала Нора, Джози, путаясь в собственных сбивчивых объяснениях, сошлется на вчерашнее происшествие. Но нет. Джози стояла на своем. Она заперла дверь, и пусть мэм не думает, что прошлогодняя встреча со случайно забежавшим к ним медведем ничему ее не научила; с тех пор она стала особенно бдительно следить за тем, чтобы все двери были накрепко заперты, а окна закрыты на задвижку. И Нора была вынуждена признать, что девушка и впрямь стала в этом отношении весьма аккуратной. А Джози все твердила, что помнит даже, как прикасалась к этому проклятому засову. Да-да, она отлично это помнила и в доказательство даже потрясла в безжизненном воздухе холодного сарая стиснутым кулачком, словно сжимая в нем доказательства того, что вины на ней нет.
Нора слегка подтолкнула ее к опустевшей бочке для дождевой воды.
– Куда же в таком случае могла подеваться вся наша вода?
– Господи помилуй, миссис Ларк!
– Да уж, теперь нам Его милость понадобится больше, чем когда-либо, поскольку без нее, похоже, никак не обойтись.
Нора так ясно могла себе представить следующую картину: дверь сарая, скрипя петлями, оставалась открытой всю ночь, искушая собак, которые вечно слонялись там, вынюхивая и выслеживая, и они в итоге проникли в сарай, а потом и до воды в бочке добрались – так поступило бы и любое другое существо во время этой проклятой засухи, – вылакали ее и разбежались кто куда, понимая, что вскоре их неизбежно настигнет возмездие со стороны хозяев.
– Черт побери, Джози! Ты посмотри, что тут творится!
– Я точно запирала эту дверь, мэм!
– Не лги!
– Я ее запирала, мэм! Точно запирала!
– Тогда объясни мне вот что: как это собаки сумели отодвинуть засов на двери? Они что, как в цирке, друг другу на спину вскакивали? Или, может, это я, как лунатик, встала ночью, открыла дверь в сарай и снова спать легла?
– Не знаю я, мэм, правда, не знаю.
– Или, может, это твой «заблудившийся человек» ее открытой оставил тебе назло?
И Нора сразу почувствовала – еще до того, как эти слова сорвались у нее с языка, – как жестоко напоминать Джози об этом привидении, да еще и, возможно, вызывать его к жизни. Но было уже поздно. И ей пришлось смотреть, как на лице Джози возникает и застывает гримаса горя.
– Прошу прощения, мэм… только неправильно это – над такими вещами смеяться, да еще и других людей пугать.
Повисло длительное и весьма неловкое молчание. Потом Нора сказала:
– И все-таки, Джози, Провидение тут ни при чем. Весьма непредусмотрительно было оставить эту дверь незапертой.
Тоби все еще сидел на корточках над мертвой птицей – похоже, пустельгой или еще каким-то мелким пернатым хищником, – склонившись так низко, что, казалось, вот-вот коснется носом ее высохшей и ставшей совсем плоской головки.
– Да оставь ты наконец эту гадость! – крикнула Нора.
– Мам, а что, если это знамение?
– И, разумеется, свидетельствующее о том, что будущее не сулит нам ничего хорошего! – совсем рассердилась Нора и почувствовала, как в волосах у нее, чуть повыше ямки под затылком, что-то зашевелилось и захрустело. Она с такой силой там почесала, так что под ногтями у нее осталась кровь. – Джози, ты хоть понимаешь, что это был наш последний запас воды?
Похоже, наконец-то Джози осознала всю серьезность создавшейся ситуации. По ней всегда было видно, когда у нее наступает момент откровения; она схватилась обеими руками за голову и воскликнула:
– Господь всемогущий! Миссис Ларк… вода!.. Ох, жалко-то как!
Теперь Джози, как всегда, начала каяться, и они заключили очередное вымученное перемирие, однако Нора девушку почти не слушала. Она предавалась мрачным размышлениям о почти пустом кухонном бачке. А потом вдруг как бы всем нутром почувствовала, какое удовольствие ее мать, Эллен Франсис Фольк, испытывала, наказывая – и всегда по делу – своих служанок. Раньше для Норы оставалось тайной, почему это мать становилась такой тихой и умиротворенной, после того как, швырнув очередную служанку через колено, сладострастно ее выпорет. Но сейчас она отлично ее понимала; понимала, что тот бешеный гнев – мучительная, лишающая способности нормально дышать и больно кусающая душу штука, свойственная всем женщинам в роду Рейли, а значит, доставшаяся и ее матери, и ей самой, – должно быть, отпускал Эллен Фольк, только когда голая задница девушки приобретала кровавый оттенок. Нора вполне могла представить себя охваченной подобным приступом ярости. Но она слишком хорошо помнила, каково быть свидетельницей такого наказания, помнила, как мучительно дергалось и кривилось ее собственное лицо, постепенно превращаясь в маску истерического ужаса, смешанного с восхищением, как она смеялась и плакала одновременно – от ужаса перед исполняющей наказание и от сочувствия к наказуемой. Ничего подобного здесь произойти, конечно же, не могло – нет, только не в присутствии Тоби, который стоял рядом и делал вид, будто по-прежнему внимательно изучает нечто, лежащее на земле, а на самом деле прислушивался к каждому слову – обвинениям матери и протестам Джози, которые, слава богу, постепенно стихали, поскольку Джози, похоже, окончательно запуталась в своих оправданиях.
– Я ведь что хочу сказать, мэм, я же просто представить себе не могу, как я могла оставить ее открытой! Я же помню, как собственными руками этот засов задвигала. Правда, помню. Но… если я действительно что-то не так сделала, мэм, если так уж получилось, то мне ужасно жаль. И вы, наверное, правы: надо было мне пойти и проверить, только я об этом не подумала. А если бы даже и подумала… ну… в общем, сомневаюсь, мэм, что вы бы мне это позволили.