Всего за 349 руб. Купить полную версию
Первая партия проходила довольно трудно, зато потом я, как крейсер, на полном ходу прошел в финал, выиграв подряд шесть партий.
К финальной игре мы с Сарвером оставались единственными участниками, одержавшими победы во всех партиях. На протяжении турнира мне доставались более сильные соперники, поэтому в случае ничьей в финале победу присудили бы мне на тай- брейке — но никто из нас и думать не хотел о ничьей.
Джефф оказался единственным юным игроком, которого я побаивался. Ходили слухи, что на протяжении всего турнира он, его отец и сестра спали в их машине. Между партиями он обычно сидел где-нибудь на полу, крепко обхватив худые колени и бросая сердитые взгляды на любого, кто пытался заговорить с ним. Он презирал других детей, называя их наглыми идиотами. Можно наговорить много неприятного о нем и его поведении, но не Джефф был в этом виноват. Его отец отличался крайне авторитарным характером с мессианскими замашками. Он направлял всю свою сумасшедшую энергию и идеи на то, чтобы создать совершенную шахматную машину. Хотя мы никогда не общались вне шахматного стола, я очень уважал Джеффа. Он любил шахматы и работал над ними больше, чем любой другой известный мне игрок. Предстояла настоящая битва.
Он играл белыми, что давало небольшое преимущество (право первого хода), особенно с учетом характера матча. Я готовил очень много дебютов для белых, поэтому, получив черные фигуры, чувствовал себя менее уверенно. Он начал игру предельно агрессивно, бросив в очень опасную атаку на мои позиции центральную пешку. Я применил индийскую защиту. Но такой комбинации мне не приходилось раньше видеть. Он делал ходы очень быстро, играя с устрашающей уверенностью, поэтому с самого начала я оказался в невыгодной ситуации. Фаланга его фигур под предводительством центральной пешки угрожала разрушить мою позицию, отбрасывая ее назад, хотя игра едва началась. Он буквально источал самоуверенность и как будто насмехался надо мной, намекая, что мне нечего делать за его шахматным столом.
Мои шансы с самого начала казались призрачными. Разыгрывая миттельшпиль, я потерял пешку, а затем пытался ограничить инициативу Джеффа путем размена некоторых фигур. Это было довольно рискованно; если у вас меньше фигур, то их дальнейший размен увеличивает преимущества соперника (представьте, в чем разница между соотношением 5 к 4 и 4 к 3 или 3 к 2, 2 к i и, наконец, i к о — по мере того как фигуры покидают доску, небольшое материальное преимущество становится подавляющим). Но я всегда любил эндшпиль, поэтому стремился к нему как к своему спасению. Когда мы разменяли ферзей, Джефф чуть не зарычал от удовольствия. Он был самым настоящим убийцей и держал меня за горло.
Прошло три часа с начала игры; турнирный зал опустел, и наша игра приближалась к концу. Мы остались вдвоем, но вокруг телевизионной камеры в холле, транслировавшей ход матча, собрались сотни людей. Они напряженно следили за развитием событий и гадали, кто же станет чемпионом, а кто потерпит поражение. Тишина в зале казалась мне удушающей — возможно, такой была и моя позиция. У меня оставался конь и пять пешек против слона и шести пешек соперника. Казалось, исход партии предрешен. Отчаянно пытаясь найти путь к спасению, я вспомнил свою борьбу с демонами после прошлогоднего проигрыша в последнюю минуту. Но придумать ничего не удавалось. Я вышел в ванную и заплакал. Затем умылся, собрался с духом и вернулся к игре.
Казалось, я заблудился в густых джунглях, застрял в густом подлеске, обессилев от голода и потери крови, как вдруг в чаще забрезжил луч света. Никогда не забуду свои чувства в тот момент, когда я понял, что шанс на спасение есть. В шахматах игрок иногда чувствует, что в позиции что-то есть, и только потом понимает, что именно. Кожа внезапно покрывается мурашками, чувства невероятно обостряются, как у хищников, чующих опасность или добычу. Интуиция подсказывает, что выход есть и его надо только найти, и разум включается в поиски. Я начал анализировать позицию.