О ее гибели я узнала по телефону, когда шла домой, чтобы немного поспать после изнурительной смены в акушерском отделении центральной больницы Сан-Франциско, где я провела 36 часов. Жила я на съемной квартире с четырьмя другими девушками, которые, как и я, оканчивали ординатуру. Тесноты мы не замечали, поскольку дома почти не бывали. Квартира была та еще дыра, но на это мы тоже не обращали внимания. Еду покупали навынос, на экологию нам было плевать, кофеином заправлялись в кафе, что находилось на первом этаже здания. Я плелась в горку, мечтая, что сейчас залезу под горячий душ и буду долго там отмокать, помою голову, потом посплю несколько часов в пустой квартире, поскольку все мои соседки остались в больнице.
Зазвонил телефон, я ответила и услышала в трубке причитания мамы. На моей памяти голосила она так только один раз, после землетрясения, и с тех пор тот ее вой застыл у меня в костях.
– Мама. Что стряслось?
И она сказала. Джози больше нет, погибла при взрыве бомбы, разметавшем поезд во Франции несколько дней назад.
Последовавшие недели прошли как в тумане. Я продолжала работать, а все остальное время не отнимала от уха телефон, разговаривая с мамой, с похоронным бюро, с представителями органов власти. Нередко принимала звонки в перерывах между приемом пациентов, укрывшись от посторонних в подсобном помещении. Плакать я не могла: была слишком утомлена и эмоционально раздавлена. Слезы полились позже.
Здесь, на улице Окленда, рядом со мной стоит и плачет молодая женщина. Я иду прочь, чтобы не мешать ей. От всего сердца желаю, чтобы ей стало легче, но по своему опыту знаю, что этот путь можно пройти только шаг за шагом, и шаги эти будут тяжелы.
И вдруг меня охватывает безудержный неукротимый гнев, аж руки трясутся. Я вынуждена остановиться и сделать глубокий вдох, глядя на верхние этажи здания, где находился сгоревший ночной клуб.
– Черт возьми, Джози! – говорю я вслух. – Как же тебе не стыдно? Как ты могла?!
Такого трудно было ожидать даже от моей эгоистичной непутевой сестры-серфистки.
Вот ведь совпало, что я в Окленде, в стране вулканов. Все мое существо внутри бурлит, словно кипящая магма, которую остудить невозможно.
Я не знаю, что сделаю, когда найду ее. Залеплю ей пощечину? Плюну в лицо? Обниму?
Не знаю.
Глава 4
Мари
Мы с Саймоном договорились, что встретимся с учительницей Сары перед уроками. В школу мы добираемся каждый на своем автомобиле, потому что потом нам предстоит разъехаться в разные стороны: я отправлюсь в Сапфировый Дом, чтобы сделать там кое-какие записи относительно обустройства; Саймон – в свою империю спортзалов.
Настроение у меня великолепное: на рассвете мы с моим атлетичным энергичным мужем занимались сексом. Плотские утехи меня так здорово взбодрили, что я сподвиглась на завтрак испечь черничные маффины, которые даже Сара поела с аппетитом, хотя последние дни она лишь клевала, как птичка. Я поглядываю на дочь в зеркало заднего обзора, а она смотрит в окно. Лицо у нее в веснушках, темные волосы сейчас зачесаны назад. Внешне она ни капельки на меня не похожа, и это немного странно. Казалось бы, твой собственный ребенок должен иметь хоть какое-то сходство с тобой. Но нет, в ней соединились черты моего отца и моей сестры.
Возможно, в наказание за мои грехи, хотя я стараюсь не думать об этом. Стараюсь примириться с тем, что изменить нельзя.
Одно я знаю точно: Сара будет сильно переживать, когда заметит, что остальные девочки перестали расти, а она – нет. Руки и ноги у моей дочери уже сейчас больше, чем у ее сверстниц, и тело сбитое, хотя она вовсе не упитанная. Но Сара будет считать себя толстушкой, если мы не станем разубеждать ее, опровергая ерунду, что она будет слышать изо дня в день.
– Сегодня у тебя плавательный клуб, да, милая?
– Да. – У нее отчетливый новозеландский акцент. – Вчера я Мару опередила.
Мара – ее вечная соперница.
– Потрясающе. Ты гораздо сильнее, чем она.
Пожимая плечами, Сара встречает мой взгляд в зеркале.
– Вообще-то, тебе не обязательно заходить в школу.
– Не обязательно, – мягко соглашаюсь я. – Но в последнее время ты несчастна, и мы с папой хотим убедиться, что все хорошо.
– Учителя ничего не знают, – констатирует она, вовсе не презрительным тоном.
Вокруг много машин, и несколько минут я внимательно смотрю на дорогу, но у следующего светофора спрашиваю:
– Чего они не знают?
Ее широкий рот сжимается, выражая смирение. В ответ она просто качает головой.
– Сара, нам будет гораздо легче тебе помочь, если ты объяснишь, что происходит.
Она молчит. Я въезжаю на школьную автостоянку. «Инфинити» Саймона еще нет. Я глушу мотор, отстегиваю ремень безопасности и поворачиваюсь к дочери, выбирая из десяти тысяч возможных вопросов тот, что заставит ее выдать свой секрет.
– Поссорилась с подружкой?
– Нет.
– Не понимаю, почему ты упираешься? Ты ведь знаешь, что мне можно доверять.
– Я тебе доверяю. Но если расскажу, станет еще хуже, от меня вообще все отвернутся.
– Что станет хуже?
– Как ты не понимаешь?! – кричит Сара. – Я не хочу ничего рассказывать!
Я просовываю руку между сиденьями, ладонью обхватываю ее лодыжку и держу, убеждая себя, что ее секрет не столь ужасный, какой таила я сама, когда была чуть старше дочери. Сара – домашний ребенок, о ней хорошо заботятся, не оставляют без присмотра.
– Что ж, ладно. А вон и папа твой. Я только в школу забегу на минутку.
С Саймоном мы встречаемся у входа, он берет меня за руку: теперь мы выступаем единым фронтом.
Молодая миленькая учительница краснеет, обмениваясь с Саймоном рукопожатием.
– Доброе утро, мисс Канава.
– Доброе утро, мистер Эдвардс. Миссис Эдвардс. Садитесь, прошу вас. – Она складывает на столе руки. – Чем могу служить?
Мы излагаем свою проблему: Сара ни с того ни с сего изъявила желание перейти на домашнее обучение; по-видимому, что-то у нее не клеится в школе.
– Знаете, – говорит мисс Канава, поразмыслив немного, – возможно, ее задирают. Одна из девочек претендует на лидерство, и все остальные ей в рот заглядывают.
– Это Эмма Рид, что ли? – догадываюсь я. Эмма – ребенок с румяным личиком, золотистыми волосами и огромными голубыми глазами. Ангелочек с инстинктами барракуды.
– Они с Сарой никогда не ладили, – кивает мисс Канава.
– Почему? – спрашивает Саймон.
– Они обе… – учительница медлит, тщательно подбирая слова, – девочки с характером. И у обеих, по общепринятому мнению, популярные родители.
– Популярные? – недоуменно повторяю я.
– Известные. Мама Эммы – диктор на Новозеландском телевидении, а вы, мистер Эдвардс, на виду благодаря своим клубам. – Саймон сам представляет свои тренажерные залы. Радушный хозяин, он всех приглашает посетить его заведения и получить заряд здоровья. Также ежегодно он проводит благотворительные мероприятия с целью сбора средств для поддержания программы «Учитесь плавать в Окленде». Саймон стремится всем детям в городе привить любовь к плаванию.
– Понятно. – Я смотрю на мужа. На лице его застыло непроницаемо-приветливое выражение, но жесткая складка губ выдает его недовольство.
– Мисс Канава, вы замечали, что ее обижают? – спрашивает он.
– Слышала, как обзывали. Девочкам было сделано замечание.
– Как обзывали? – уточняю я.
– Не думаю, что…
– Как обзывали? – перебиваю я ее, повторяя свой вопрос.
Учительница вздыхает.
– Сара Шрек. Из-за ее высокого роста.
Саймон хранит мертвое молчание.
– И еще… – мисс Канава искоса бросает взгляд на моего мужа, – Ботанка.
– А это оскорбление?
Учительница пожимает плечами.
– Я побеседую с мамой Эммы, – говорю я. – А вы, будьте любезны, сообщайте мне, если опять что-то будет не так.
– Непременно.
У Саймона чуть подергивается подбородок.
– Что вы сказали тем девочкам?
– О, я не… я не помню.
– Думаю, вы лжете, мисс Канава, а лжи я не выношу.