Владимир Филиппов - Русские богатыри стр 4.

Только один Юрий почуял, что брат всё одно не отступит от своих намерений и вышних замыслов. И был прав. Договоры, особенно когда припрёт, пишут все, и все нарушают их потом!

Если владимирцы и суздальцы шли домой весело, то у Поповича всё было с точностью до наоборот. Медные трубы разом смолкли. Злой и огорчённый настолько, насколько может быть зол и огорчён богатырь, он вернулся к себе домой в смутном раздрыге. Он был уеден и всерьёз задумался о переоценке своей личности в истории. Наружно, однако, не оскорбился ничем, не зазрил, не нахмурился, даже стоя перед князем и слушая условия замирения. Видно, решил что-то про себя.

Обида и горечь, горечь одиночества захлестнули его, словно волной.

– Подвели итоги, свели дебет с кредитом, подписали бумаги, и всё. Сплошная бездушная бюрократия и ни какой душевной благодарности за подвиги. И это после того, как он… беззаветно проливал свою кровь… не щадя сил…

Примерно такие мысли бродили в голове богатыря во время душевной смуты.

Если обстоятельства вяжут по рукам и ногам, человек часто звереет, богатырь практически всегда. И размеры несправедливо причинённой ему обиды росли по мере того, как он замыкался в себе… «Знать, по судьбе моей бороной прошли», – невесело подумал он.

Только время залечит любую, самую тяжкую рану. Да и залечит ли? Кто знает. Но на одно время полагаться нельзя, нужны и другие лекарства. И у Поповича такое лекарство было припасено в изрядном количестве… С горя он начал выпивать, потому как всякому доподлинно известно, что именно эта процедура очень способствует укреплению нервов и заживлению душевных ран. А чем ещё душу вылечить? Да и сердца боль сама не проходит никак. Теперь оказавшись в добровольном затворничестве, недавний ратоборец от нечего делать целыми днями валялся на лавке: спал или сидел в длинной, до колен, белой рубахе, свесив босые ноги на пол. А выпив меду, орал во всё горло песни, разнообразя тем самым формы безделья, и снова пил мед.

Вот близится вечер. В родовом тереме разомлевший Попович медведем сидит за столом один, в исподнем, тяжело опустив плечи. Пахнет овчинами. Стрекочет по-домашнему сверчок под половицей. В пузатой бочке у печи доходит брага. На столе чеканный кувшин с хмельным мёдом. Приподняв узорную крышку, Попович плеснул в чару. Молча выпил чару до дна, закусил огурчиком. Рукавом отёр рот. Посидел, подумал и налил ещё для придачи себе оптимистического взгляда на жизнь. Теперь пил уже не торопясь, большими глотками, и после каждого прижмуривался от удовольствия, как человек, понимающий толк.

– Медок-то, он от любой хворости помогает… – сказал про себя. Хмель бродил в могучем теле и успокаивал. Чтобы закрепить эту мысль, пришлось добавить ещё.

Испив очередную чару меду, богатырь совсем обмяк.

Вот и забылись вчерашние заботы. К этому времени кувшин сильно опустел, а свечи сильно оплыли. Дрема накатила, охватила и победила. Сами собой смеживались ресницы.

В этот-то миг раздался бешеный стук в ворота, поднявший на ноги полусонных собак.

– Тута соснешь! – без особой злости ругнулся богатырь. Попович встряхнул головой, отгоняя дрёму. – Кого ещё несет в эту пору? Верно, гонец?

Хлопнула дверь. Вбежал слуга, чумной со сна, но готовый к службе и стремительный. Подтвердил догадку.

– Гонец прибыл от князя, – протараторил он.

– Зови! – приказал богатырь. Догадываясь уже, что вести грядут недобрые.

Новый гость вступил в горницу. Так мог бы войти Каменный Гость, так без барабанного боя, без гуда рожков вступает сама судьба.

– Грамота есть у меня к тебе от князя Константина. Государственное дело, – церемонно произнёс он.

Достав из-за пазухи грамоту, гонец подал её Александру, тот, прихмуря брови, принял и развернул пергаменный свиток. Уже по первым строкам понял, не читая: свершилось! Князь призывал Александра к себе. Сам собой возникал вопрос: какую надобность мог иметь в нём, богатыре ростовском, князь, и ответ на него мог быть лишь один-единственный. Вновь быть брани междоусобной! Константин звал его к себе, в Ростов. А просто так богатырей к себе не зовут.

– Передай князю, ответа не будет, – сказал Попович.

Он отпустил гонца, а сам посидел еще, свернув грамоту в трубку и прикрыв глаза ладонью. Потом встал, спрятал грамоту в окованный железом ларец, потянулся, выгибая спину, решительно задул свечу и, радостно улыбаясь в темноте, полез в постелю.

Попович знал, что бы он ни ответил, это не последний человек от князя. Пришло его время. Теперь он всем им покажет! Он еще будет на коне! Будет и на его улице праздник.

Едва след посыльного простыл, как явились к нему ростовские бояре. Константин был наслышан и о болезни богатыря, и о его лечении, но богатырь ему был нужен до зарезу, к тому же Константин был упрям. Поэтому, дабы излечить витязя, поставить его в строй и вернуть ко двору, отправил к нему бояр самых опытных.

Что ж, горяч богатырь, дюже горяч, но ведь мы и любим его за геройство, за подвиги: он ведь жизни своей для дела не жалеет… а посему и на недостатки его можно прикрыть глаза. Особенно когда без него никак.

О встрече этой не всем надобно было знать, чтобы не нарваться на ненужные вопросы, хоть тут и не решают особо важных дел, но беседа, что ведется, не предназначена для чужих ушей. Посему только двое самых верных и молчаливых слуг неслышно появлялись и исчезали, принося и унося блюда и кувшины тотчас по мере надобности.

Странное это было застолье, ежели поглядеть на него со стороны. На лавках под иконами, у простого тесаного стола, заполняя собою весь красный угол, в котором был расставлен дивно богатый иконостас, восседали виднейшие ростовские бояре. Вели себя степенно, с достоинством. Хошь и не пир, а стол был заставлен яствами пристойно. Уж принять-угостить это мы завсегда! Это добрая старая традиция, причём чисто русская. Да и кто же будет против общения с подобными себе.

Начали туго.

Бояре, с опасливым уважением взирающие на богатыря, уговаривали бросить самолечение и вернуться к княжескому двору.

– Ох смотри, – говорили они ему. – От чрезмерного потребления меду хмельного в голове дурная кровушка заведется, тогда-то и тронешься умом. Чуешь? Вино замутняет разум, несет пагубу человеку!

– Да в чем беда? – удивился Попович, будто оценивая, с чего на него свалилась такая неожиданная забота и чем она может быть чревата. Да и обидно, когда тебя, взрослого мужика, героя, в собственном дому, точнее, тереме пытаются жизни учить. Попович решил не уступать и задал вопрос:

– Вот вы мне скажите, бояре, ради интересу, вот, например, ежели поставить перед бараном бадью воды и бадью, скажем, бражки, вот что он выберет?

– Ну, конечно же, воду, – хором ответили бояре, не ожидая подвоха.

– Так вы что, меня с бараном сравнять хотите? – торжествующе прогудел Александр.

Бояре разом покраснели и растерялись, разговор принимал совсем не тот оборот, который бы им хотелось. В первом раунде за явным преимуществом победу одержал богатырь.

Значит, начинай всё заново. Как тут подступиться. А решение простое, и оно на столе.

Выпили по чаре – полегчало. Крякнули от удовольствия. Налили по второй – совсем осмелели и не стали отказываться от третьей. Охмелев слегка, до того молчаливые, бояре разговорились, разоткровенничались, не скрывая больше цели своего визита. Да и чего шило в мешке таить.

Он нужен, да нет, просто необходим сейчас Константину. И пусть Александр не хмурит своё чело!

– Рад бы верить, да уж и веры нет, – усмехнулся богатырь и взъерошил и без того растрепанную бороду.

Бояре супят брови. Грех молвить такое.

– Князь опять в трепете. Просит он, чтоб ты пришёл с побратимами своими. Юрий угрожает войной…