Всего за 209.9 руб. Купить полную версию
Двадцать пять лет ностальгии. Смятение
Отрывок из романа-трилогии
Вскоре появился проводник, назвавший себя Атабаем. После рукопожатия проводник достал из сумок замызганные туркменские халаты и папахи, сшитые из целой овечьей шкуры, и велел облачаться. Когда Соболев спросил: «Зачем весь этот маскарад?», Атабаев ответил: «Это маскировка. Если кто-то издали и увидит, подумают – свои люди куда-то направились».
После облачились в халаты, стали брезгливо поглядывать друг на друга, а порой вздрагивая и пренебрежительно отворачивая нос от неприсущего запаха, Атабаев придирчиво осмотрел всех, и по его виду было понятно: он остался доволен. Увидев пьяного Иосифа, покачал головой, сказал:
– Может, его оставим здесь, а то с ним много мороки будет в пути.
– Нет, – сказал Николай. – Мы его здесь не бросим, без него не пойдем – только с ним.
– Тогда сажайте его на ишака, в пути по очереди будете придерживать, а там увидим. Пойдемте, а то скоро начнется дождь. Мы в полночь должны пройти заставы, и мне необходимо к утру вернуться: «Аллах велик – да укажет нам путь истинный и прямой, да сохранит нам жизнь от врагов наших неверных!»
После этих слов проводника все двинулись в сторону границы.
Со слов Николая, которые он говорил, уже находясь в Персии, все было следующим образом.
Ближе к потемкам они тронулись в сторону границы, шли очень долго, молча и понуро, будто совершили нечто ужасное.
А в действительности – они и совершали предательство по отношению к Родине, за что позже все неоднократно заплатили горькими слезами и разочарованием.
В тот Богом проклятый, но радостный для черта день в начале пути дул слабый ветерок и по небу бежали небольшие тучки. По мере приближения к советско-персидской границе ветер усиливался, и небо все больше и больше затягивали черные тучи.
По злой иронии судьбы, перед и в момент пересечения границы черные грозовые тучи опустились так низко, что казалось, вот-вот начнут цепляться за головы перебежчиков, а к этому времени уже дул ветер приличной силы.
В мгновение ока хлестанул тропический ливень, который за десять минут промочил национальную одежду и папахи до ниточки, и беглецам в намокшей одежде казалось, что на них нагрузили по тонне груза, отчего с каждой минутой идти становилось тяжелее и тяжелее. Едва дождь сбавил свою прыть, дал временный передых, как налетел шквал, да такой напористый, что порой сбивал с ног.
Проводник, обозначив направление ветра, известил:
– Это дует большой афганец, и, судя по вон той сопке, которая высветилась в блеске молнии, мы в пятидесяти метрах от государственной границы СССР и Персии. Можете обернуться, перекреститься и тем самым попрощаться с Россией. Если кто-то еще хочет вернуться – можете, пока не поздно, поскольку чуть позже будет невозможно, так как еще немного – и мы будем уже на территории Персии. А через час я вас передам племяннику, он доведет до Мешхеда. Дальше – как знаете. – Затем, немного подумав, он спросил: – Кто-нибудь знает язык – фарси или азербайджанский?
– Иосиф знает, посмотри – вон тот, который сидит на ишаке, – сказал Николай.
Иосиф не сидел, а лежал на животе, уткнувшись головой в шею ишака; лежал, опутанный упряжью этого животного, чтобы не свалился, так как придерживать его всем надоело.
Этот несчастный был настолько обездвижен спиртным, что даже не шевелился – это состояние иногда пугало Николая, а в пути следования, когда Иосиф начинал произносить какие-то нечленораздельные слова либо мычать, он подходил и, приподняв голову, вливал ему очередную порцию водки, которую специально припас. Вот и сейчас, посмотрев в сторону спившегося влюбленного, который через несколько часов станет иммигрантом по пьянке либо поневоле, он ответил проводнику:
– Ты прав, надо попрощаться с Родиной, какая она ни есть в данное время, но она – Родина! Только поменяла цвет с голубого на красный. А Россия и земля, на которой мы росли, дружили, любили и лучшие годы жизни провели, остались те же, в одном лице, – и лишь одно слово Николай не произнес – «служили».
Он боялся произносить это слово, оно корило его совесть.
«Отчизна, где похоронены наши предки», – с последними словами в свете сказанного о прощании с Родиной, невзирая на продолжающийся шквал, рвавший и уносивший слова куда-то вдаль, бывшие офицеры царской армии как по команде повернулись лицом в сторону России и, несмотря на то, что стояли в грязи по самые щиколотки, все пали на колени, кроме вышеупомянутого Иосифа, который не был офицером и не принадлежал к голубой крови.
На такую драматически тяжелую картину невозможно было смотреть без слез и боли в сердце; колени и носки их ботинок утопали в грязи, полы халатов рвало то в одну, то в другую сторону. С одежды стоявших на коленях ручьем стекала дождевая вода. Шквал раскачивал тела, словно былинки, в разные стороны, только они будто ничего этого не замечали, продолжали шептать молитвы, низко опустив головы и периодически крестясь, после чего опускали руки, словно плети.
Была ночь, в темноте невозможно было видеть их лица из-за опущенных голов; только в момент грозового разряда в отблеске молнии, когда они, поднимая головы, взирали на небо и осеняли себя крестом, на мгновенье были видны их бледные, мокрые, то ли от льющего дождя, то ли от слез, лица.
Так три офицера Русской армии стояли на коленях, что-то шептали, видимо просили прощения у Бога и Родины, которой когда-то, также преклонив колени и присягая, клялись защищать ее ценой собственной жизни, а в этот момент изменяли ей путем трусливого бегства.
Может быть, они проклинали себя за то, что не смогли подавить революцию, или за то, что не смогли вжиться в советскую власть, за то, что они – трое бывших офицеров царской России, потерявшие стыд и совесть и трясущиеся за свою поганую шкуру, – бегут.
Побросав на произвол судьбы свои семьи, предков, землю – прах и память, – изменили Отечеству, которое их пестовало, вскормило, выучило военному делу и надеялось на их мужскую доблесть и защиту. Необходимо добавить: эти бывшие боевые офицеры, бравировавшие всюду кутилы и скандалисты, пали так низко, что в итоге сейчас стоят на коленях, словно в исповедальне, и просят чего-то у того, кто никогда и никому не помог, как бы несчастный ни бил челом о землю, даже до крови, потому что вера в Бога – это удел слабых духом людей. И никто не мог знать, о чем они молят Бога – о ниспослании ли им лучшей доли и счастья на чужбине или они замаливают грехи былые и сейчас со щемящими сердцами раскаиваются в содеянном…
Вся эта драматическая сцена периодически просматривалась в проблесках молний, которые разверзали черные толщи туч, на миг освещая землю и те же черные живые человеческие статуи и профили бледных лиц молящихся. Глядя на затянувшееся прощание, проводник неоднократно просил, чтобы они заканчивали, а то скоро здесь пройдет погранотряд с дозором. Только достучаться до них он никак не мог: они оставались стоять, словно вкопанные в землю истуканы.
Александр Бычков
Родился в г. Куйбышеве (ныне Самара), после переезда в раннем детстве почти всю жизнь прожил в г. Асбесте, здесь же окончил школу и музыкальное училище (теоретическое отделение).
Работал преподавателем в музыкальной школе, музыкальном училище.
Печатался и печатается в Интернете:
Сайт «Стихи.ру» – автор Александр Алекс Бычков,
Сайт «Проза.ру» – автор Игорь Бричкин,
Сайт «Поэмбук» – автор Samman.
В самодеятельном театре «Ключ» пос. Малышева Свердловской обл. поставлена пьеса А. Бычкова «Две души, две женщины и два века».
В 2019 ИД Максима Бурдина (г. Кострома) издан сборник «Писатели русского мира. Энциклопедия стихов и прозы», в который включена подборка лирических стихотворений А. Бычкова.