Всего за 279 руб. Купить полную версию
Ничего не получается. Надо будет открыть глаза на несовершенство этого метода другим кошкам.
Медитация сродни шампанскому: людям годится, а кошкам – нет.
Я наблюдаю за заходящим солнцем, ощущая приступ разочарования, даже горечи. В глубине души я знаю, что все хорошее уже позади и что безмятежности нашего Рая угрожает беда.
Анжело, увидев меня, начинает урчать – хочет подбодрить.
Не знаю, в какую авантюру я тебя втравила, сынок. Хочется надеяться, что все кончится хорошо.
Я не смею ему сказать, что мне повезло родиться в хорошее время, я успела насладиться комфортом и безопасностью, тогда как следующее поколение, к которому принадлежит он, обречено на невеселое будущее.
– Может, взять да и перебить всех этих крыс? – предлагает мне сын.
– Нет, Анжело, уж больно их много. У нас нет ни малейшего шанса одержать верх.
– Я владею кош-кван-до, мама, буду разить их сотнями!
– Их десятки тысяч. Ты быстро выбьешься из сил.
– Прошу, мама, отпусти меня, мне не терпится начать их убивать!
– Иди спать.
– Когда стану вожаком, то не буду трусить. Я не побоюсь войны с нашими врагами.
– Правильно. А теперь – спать.
Когда же молодежь повзрослеет? Я, конечно, ничего не имею против насилия, если оно приносит пользу и эффективно, но в данном случае кинуться в бой значило бы совершить самоубийство. Проблема молодых в том, что они стремятся побыстрее получить удовольствие (Анжело, к примеру, нравится убивать), не думая о последствиях. Но в долговременной перспективе за насилие приходится дорого расплачиваться. Внутренний голос подсказывает мне, что выгодным бывает только мир.
Натали берет меня на руки и ласково гладит. Чувствую, ей тоже неспокойно. Я лижу ее подбородок, сую голову ей под мышку, нюхаю ее пот – этот запах мне все приятнее. При этом я не перестаю думать.
Мой вывод таков: надо собраться всем вместе и принять коллективное решение.
Я высвобождаюсь из объятий служанки, спешу на паперть, предупреждаю нескольких кошек, и они бегут за остальными. Собрав вокруг себя внушительную толпу, я веду ее на площадку между хорами и поперечным нефом собора.
Мы не зовем людей, потому что не хотим тратить время на перевод Натали или Патриции (между нами говоря, их запах мешает мне думать).
В первом ряду два десятка старых кошек, по большей части бывших обитательниц квартир и водосточных канав, участниц боя на Лебедином острове, знающих, что нам пришлось пережить, прежде чем обрести свой Рай.
Мы переглядываемся. Никто не осмеливается заговорить первым, поэтому я решаюсь сама открыть дебаты.
– Возможно, вы удивитесь, но на данном этапе решения нет даже у меня, – торжественно начинаю я.
– Что если попытаться прорваться? – предлагает Эсмеральда.
– Отличная мысль! – радуется Анжело. – В атаку!
Лучше бы он помалкивал. Напрасно я его привела.
Я вздыхаю и с недовольным видом кручу головой. Не люблю повторяться. Понятливый Вольфганг переводит:
– Их слишком много.
– Что же нам делать? Бежать? – спрашивает Пифагор.
– Куда? Враг контролирует ближайшие берега, – говорю я. – И выше, и ниже по течению все перекрыто. Мы окажемся еще в большей опасности, чем на нашем укрепленном острове. Если крысы останутся на берегах реки, то не смогут атаковать в лоб наши оборонительные порядки и крепостную стену. А вот на средство переправы, на котором мы попробуем сбежать, они непременно нападут.
– Значит, переговоры? – предлагает отпетый пацифист Пифагор, для него главное – избежать противостояния.
– А может, внезапный удар? – гнет свое черная Эсмеральда, и ее желтые глаза сияют.
– Да, убьем их всех! – воодушевляется Анжело.
Я выслушиваю все предложения. Не сочтя ни одно разумным, я снова беру слово:
– Чем дольше размышляю, тем привлекательнее мне кажется наименее опасный план: ночная вылазка с целью привести подкрепление. Свежие силы ударили бы по нашим противникам с тыла.
Сначала все молчат, потом принимаются друг друга перекрикивать. По-моему, все присутствующие кошки признают обоснованность моего плана при всей сложности его претворения в жизнь.
Я выдвинула это предложение, поскольку знаю, что бездействие пойдет нам во вред. Сейчас самое главное – не сидеть без дела. Так я всегда действую при серьезных кризисах: важнее всего – сохранить инициативу, не отдавать стратегическое преимущество противнику, а тем более моим союзникам.
Правда, у нас, кошек, есть слабая сторона – органически присущая нам независимость. Мы не любим подчиняться, не любим начальство, не признаем иерархию. Каждая кошка считает себя самой лучшей, а всех остальных ни во что не ставит. В таких условиях трудно установить дисциплину. Поэтому я иду ва-банк:
– Устроим ночную вылазку! Уверена, все получится.
Остальные, менее самоуверенные, в конце концов принимают мое предложение.
В тот же вечер, в самый поздний час, шесть умеющих плавать кошек, отобранные лично мной по критерию умения действовать скрытно и ловко, следуют моим наставлениям: они приступают к выполнению задания. (Анжело среди них нет, мне пришлось поставить его на место. «Ты слишком юн и неопытен, – сказала ему я. – Ты заблуждаешься, воображая, что кош-кван-до спасет тебе жизнь. Лучше молчи, слушай мать и сиди тихо».)
При свете одних только звезд моя шестерка ныряет в воду и незаметно добирается до берега.
Пока все идет хорошо.
Я наблюдаю за их продвижением с башни собора Парижской Богоматери, потому что прекрасно вижу вдаль в темноте, а мои вибриссы не хуже придуманного людьми радара фиксируют все происходящее вокруг.
Группа движется по суше, часовые во вражеском лагере ничего не замечают.
Уф!
Задача нашей шестерки – обойти спящих крыс и проникнуть за кольцо окружения. Тишина на берегу вселяет в меня уверенность.
На моем наблюдательном пункте появляется Пифагор.
– Первая часть задания выполнена. Теперь они должны найти подкрепление достаточной численности и успеть привести на помощь нам.
Как всегда в подобных ситуациях, я закидываю одну лапу себе на шею и вылизываю живот – так легче расслабиться. Пифагор, понимая мое волнение, готов почесать мне спинку, заодно удаляя блох. Я всегда отдавала должное услужливым котам, предвосхищающим желания своих кошек.
Тактичность Пифагора действует на меня возбуждающее, и я предлагаю ему незамедлительно мной овладеть. Его не надо просить дважды: я уже чувствую внутри себя его шипастый член. (Однажды Пифагор объяснил мне, что кошачий член устроен таким образом, чтобы удалять сперму, оставшуюся от кота-предшественника, и повысить шансы оплодотворения своими, а не чужими сперматозоидами.)
Сначала мне больно, потом очень больно, но в конце концов становится приятно. При занятии любовью я чувствую свои внутренности, партнер пробуждает мою утробу (ни один самец, даже из людей, никогда не поймет этого сугубо кошачьего ощущения).
Достигнув вершин экстаза, я мяукаю так громко, как только позволяют голосовые связки, звук соответствует си-бемоль (Пифагор как-то раз указал мне на то, что при оргазме я всегда ору эту ноту).
– Прекрати! – просит Пифагор.
– Нет, продолжай.
– Прекрати так громко мяукать! Ты перебудишь всех крыс.
Об этом я как-то не подумала.
Устыдившись собственной нескромности, я отсоединяюсь от своего кота и бью его лапой по морде, давая понять, что если с отважной шестеркой что-то случится, то виноват будет он.
Я прошу его оставить меня в покое, возвращаюсь в свою комнату и вижу, что служанка уже уснула. Забравшись к ней на живот, я принимаюсь его месить, то выпуская, то втягивая когти, чтобы успокоиться.
Она открывает глаза, принимает мое поведение за проявление симпатии и начинает меня гладить.
Знала бы она, что я просто расслабляюсь, что это она служит мне плюшевой игрушкой…