Всего за 239 руб. Купить полную версию
– Вот уж не думал, что побываю внутри офицерского дуба, – присвистнув, заявляет Гилад.
Хэммон награждает его нежной улыбкой, на щеках появляются ямочки.
– Потому что твое фамильное древо – кустарник.
Гилад в подробностях описывает, что он хотел бы сделать с ее кустиком. Мои щеки заливает краска. А Хэммон запросто выслушивает эту чушь, кокетливо смеясь.
Здание поглощает звук наших шагов и голосов. Над головами на сотни этажей вздымается конический атриум. Лабиринт стеклянных переходов, бетонных пандусов и винтовых лестниц поддерживают тяжелые колонны. Вытягиваю шею, осматривая стены. По всему первому этажу висят огромные портреты перворожденных адмиралов. Большинство мне знакомы, а некоторых я даже встречала. Это главы самых влиятельных семейств Удела Мечей. В центре – изображение моей матери. Рядом портрет Габриэля, действующего наследника, а по другую сторону – отца.
Золотая табличка под ним гласит: «Кеннет Абьорн – Меч-Консорт». Кеннет ненавидит номинальное звание супруга Верховного Меча.
Он не принял фамилию Оталы, поскольку происходил из семьи повлиятельнее. А она не взяла его фамилию из-за своего титула. Верховные Мечи всегда были из Сен-Сисмодов. Мать не хотела, чтобы наше имя умерло с ней, поэтому ее отец прописал в брачном контракте, что дети Оталы будут Сен-Сисмодами. Были и другие спорные моменты, но этот родители до сих пор друг другу припоминают, когда вынуждены общаться.
Отец любит упоминать, что его семья – наследники титула главы Удела Добродетели, однако умалчивает о том, что перед ним в очереди – еще четверо. И прежде чем титул достанется ему, все предшественники должны умереть. Однако он все равно любит бросать в лицо матери, что он станет Просветленным Добродетели до нее – ее семья пятая в очереди. В том-то и была идея их брака по расчету: вместе они стали еще могущественнее.
Я смотрю на портрет отца. Руки он сложил на коленях, выставив напоказ золотой нимб голограммы Удела Добродетели. От мрачной красоты отца и его чувственной блудливой улыбки многие слуги во Дворце Мечей теряли голову. Я не видела его несколько лет. Интересно, как он поживает – слышал ли о моих проблемах при Переходе? Если ему, конечно, не плевать.
Из небольшого уголка отдыха неподалеку доносятся громкие раскаты смеха. Перворожденные офицеры высшего ранга – экзо, которые, скорее всего, и живут в этом Древе, посматривают на меня с веселым любопытством. Они пьют золотистое вино, ведут приглушенные разговоры. Их парадная форма, украшенная безупречными черными накидками, резко контрастирует с моим арестантским нарядом, боевым снаряжением второрожденных бойцов с серебряными эмблемами Древа на нагрудных щитах и их смертоносными винтовками. Каждый офицер-экзо экипирован тер-мечом с тисненым фамильным гербом на рукояти. Мой собственный клинок, скорее всего, затерялся где-то в недрах Ценза. Он сломан, но я все еще хочу его вернуть.
Ко мне подкрадывается Эммит.
– Чувствуешь себя обделенной? – спрашивает он, кивая на портреты.
Вооружаюсь отцовской улыбкой, точно щитом.
– Предпочитаю не соваться туда, где мне не рады, Эммит.
Тихий солдат, что прибыл с нами из подвалов Ценза, тянет шею, глядя наверх. На его бирке значится: «Эджертон».
– У нас в Древе все по-другому… – замечает он. Парнишка впервые подает голос.
– Как по-другому? – спрашиваю я.
Эджертон скребет белокурую бороду. Оказывается, у него недостает переднего зуба.
– В наших нет окон, кругом бетон. – Он показывает на стеклянные стены.
Серьезные карие глаза встречаются с моими.
– И где тебе больше нравится?
Эджертон задумчиво смотрит на меня какое-то мгновение, явно удивляясь вопросу. Или удивляясь, что я вообще завела с ним разговор. Он снова таращится наверх и указывает на окно, куда проникает свет луны.
– Здорово видеть ночное небо не на поле боя.
– Да уж, – соглашаюсь я.
Эджертон улыбается. Из фонтана в центре в такт музыке взлетают струи воды – откуда-то доносится чудесное соло. Мне знакома мелодия, и я начинаю тихонько подпевать.
– Ты ее знаешь? – спрашивает Эджертон.
– Да. А ты?
– Неа, – пожимает плечами он, качая головой. – Откуда? Я перешел в десять лет, как Хоторн. В тот же год.
Он шаркает ногами по мрамору, инкрустированному мозаичными листьями – оранжевыми, багряными, золотыми. Словно их сбросило само Древо.
– Это Девяностая симфония Совена. Называется «Насилие над разумом».
Мы заходим в лифт и молча поднимаемся по недрам ствола.
Открываются двери, и нас встречает ассистент матери по связям с общественностью, Алмаз Клара.
– Эммит, ты ее нашел! – с облегчением стонет она. – Просветленная обещала прикончить меня, если я сразу не доложу.
Клара не шутит. У нее даже губы побелели от страха. О темпераменте матери слагают легенды.
Мы выходим из лифта, и Клара берет меня за руку. Не возражаю: не только ей хочется убедиться, что она сегодня не умрет, но и я нуждаюсь в поддержке.
– Ты должна отчитаться о происшествии. Помоешься позже.
Я шагаю в ногу с ней и Эммитом. Нас сопровождают Мечи, с любопытством и благоговением глазея по сторонам. Антуражу явно недостает привычной изысканности, однако мои босые ноги ступают по мягкому ковру. Идем по длинному коридору, проходящему по краю атриума. Минуем мостики, ведущие к круглым платформам, которые висят в воздухе несколькими этажами ниже. Напротив самой большой Клара останавливается. Эммит толкает меня вперед к стеклянным сходням со стеклянными же перилами. Посередине я замираю.
Остальных Эммит не пропускает:
– Дальше Розель идет одна! Можете подождать здесь.
Хоторн отодвигает его в сторону, но Эммит не поддается.
– Я просто пытаюсь спасти твою шкуру. Разговор конфиденциальный. У тебя нет допуска к секретной информации, ты не можешь присутствовать. Даже у меня такого допуска нет, – клянется Эммит, для убедительности прижимая руку к груди. – Постережешь ее здесь. Она никуда не денется. Клара удостоверилась, что никого, кроме нас, тут нет.
Хоторн смотрит на меня и неохотно кивает. Продолжаю путь, держась за стеклянные перила, и наконец оказываюсь на платформе в виде розы. Платформа парит над атриумом, и возникает чувство, что мы плывем по воздуху. На сто футов вокруг со всех сторон – ярусы балконов. Заглядываю за ограждение: кажется, что попала в грудную клетку гигантского левиафана.
Вдруг платформу накрывает купол тьмы. Солдаты и обслуга матери исчезают из вида. Включается подсветка пола. Тот, кто пожелал со мной встретиться, рассматривает меня сейчас как трехмерное изображение.
Передо мной возникает проекция адмирала почтенного возраста. Его длинные усы давно вышли из моды, однако выглядят весьма ухоженными. На нем парадная форма с множеством высших наград.
Я выпрямляю плечи. Этот адмирал – перворожденный Меч, мы не раз встречались раньше. Его зовут Ярлс Дрезден. Он развратник и пьяница. Второрожденные Камни во Дворце Мечей его боятся.
Адмирал не подает вида, что узнает меня. Вздох облегчения пришлось сдержать.
С соседнего балкона скользит, приближаясь к платформе, изображение стройной женщины в серебристом бальном платье, точно сотканном из света. На черных волосах – диадема-полумесяц. Всего в паре шагов от меня леди останавливается. Это Просветленная Туссен Джоуэлл. Она здоровается с адмиралом Дрезденом, и они принимаются негромко обсуждать погоду, полностью меня игнорируя. Появляется кое-кто еще: привлекательный мужчина средних лет. Ему, наверное, около сорока. Золотая метка в виде падающей звезды говорит о том, что новоприбывший родом из Удела Звезд. Длинные темные волосы собраны в хвост и завязаны кожаным шнурком. В черной бороде – ни следа седины. В отличие от адмирала и леди он не в вечернем наряде. На нем мантия из темной шерсти, идеально подходящая для прогулок на свежем воздухе.