Берштейн Анатолий Авраамович - В поисках сына стр 2.

А они всего лишь любят этих неродных родных детей. Всякий раз комплексуя, испытывая чувство неполноценности, требуя подтверждения родительской аккредитации, боясь нарваться на неожиданное и жестокое: «А какое вы имеете право?» Постоянно оговариваясь: «Конечно, я понимаю, что не родной отец…» или «Может быть я, действительно, не имею права?» Но тут же добавляя, по меньшей мере, про себя: «Но это моё дело!» Ведь как отчимы они поражены в правах, но не в обязанностях, не в любви.

Они не подменяют родителей. Они просто выполняют за них черновую работу.

Приёмные родители

Писатель Юрий Нагибин после смерти матери узнал, что его родной отец – не тот, кого он считал таковым, а совершенно другой, незнакомый человек. После того как Нагибин узнал правду о своём появлении на свет, на вопрос, кто его истинный отец, он ответил однозначно: тот, кому он «обязан жизнью в силу его сознательного и великодушного решения, а не по физиологическому разгильдяйству».

Отчим и мачеха. Два пугающих слова, обозначающие людей, вольно или невольно ставших приёмными родителями. Правда, архетип «мачеха» – почти всегда строго отрицательная фигура (вспомним «Золушку»), отчим же – как-то в тени и отнюдь не злодей (вспомним «Неточку Незванову»). По всей видимости, матери, вынашивающей своё дитя, гораздо труднее принять и полюбить чужого, чем мужчине. Тем не менее, вопреки расхожему мнению, что мать никогда не расстанется со своим чадом, у традиционных народов до сих пор распространён обряд: если в семье нет собственного ребёнка, а в другой их много, один из новорождённых отдаётся бесплодной женщине. Младенец кладётся женщине между ног, после чего остаётся у неё и воспитывается как собственный ребёнок.

Что же касается самих детей, то также вопреки мифу о том, что они недоверчивы и даже враждебны к чужим взрослым и по-настоящему признают только кровных родителей, общеизвестно, что дети часто фантазируют или на самом деле считают самих себя или своих родителей не родными. Это тоже архетип человеческого сознания. Подкидыш – излюбленная тема. Достаточно вспомнить хотя бы легенду о рождении Моисея. А у Туве Янссон, например, Муми-папа тоже пишет в мемуарах, что его нашли в красивой корзинке в расшитых пелёнках. На самом же деле он был просто завёрнут в газету.

Множество историй посвящено и различным предсказаниям гибели родителей от своих сыновей, и попыткам последних избавиться от законнорождённых, после чего чудом спасшиеся дети вполне «по-родственному» воспитывались в семьях чужих людей.

Ах, этот всесильный архетип, который, по мнению многих, не более, чем сбой в компьютере. Некий «глюк». Человеческий мозг любит возвращаться к излюбленным темам, на самом деле уже давно, а может быть, и никогда не имеющим ничего общего с реальностью. Просто человеческой психике не свойственно обсуждать идеи квантовой механики и теории относительности, хотя с удовольствием обсуждается – похож или не похож ребёнок на своих родителей. В отношениях родителей и детей всегда присутствует некоторая подозрительность, любовь и ненависть одновременно, ревность и страх, что от тебя хотят избавиться.

На протяжении известной нам части человеческой истории кровнородственные отношения, хотим мы или нет, медленно и болезненно отмирают. Я не хочу сказать, что детей можно купить в магазине, что первый крик младенца пустой звук для матери. Конечно, хорошо собираться большой дружной семьёй за одним столом и пить за здоровье прадедушки. Но буквальные кровные узы сегодня интересуют, пожалуй, лишь бабушек у подъезда. Духовное родство людей, уважительно относящихся друг к другу, – вот что всё более значимо.

Так что вопрос: кто же истинный «родитель»? – тот, кто дал жизнь, или кто воспитал – по существу риторический. Тот, кто дал ребёнку любовь и жизненное пространство. И не важно – одна ли кровь течёт в их жилах. ДНК и гены – это для криминалистов и мистиков.

У той же Туве Янссон семья Муми-троллей – не только семья их родного сына. У Муми-троллей находят приют и тепло самые разные «малявки», подчас невыносимые и странные. Именно там они отогревают свои маленькие, но сложные души, именно там их настоящий дом и подлинная семья.

Пролог-2

В поисках отца

Когда я начинал писать о наших с Шуриком взаимоотношениях, то уже знал общий заголовок: «В поисках сына». Ведь действительно – это были по существу поиски одиноким человеком, да ещё и учителем, своего сына и ученика, чтобы воспитать его, как хочется, чтобы было о ком заботиться, и кому заботиться о тебе в старости. И, конечно, – дань Прусту.

Я открыл «Word» и крупно написал заголовок: «В поисках сына». Кликнул «печать», и из принтера вышел титульный лист. Я взял его, чтобы положить поверх стопки с набранными текстами и увидел, что на нём напечатано: «В поисках отца».

Да, это была классическая оговорка по Фрейду. Думая о сыне, я на самом деле думал об отце. Мне хотелось, в первую очередь, чтобы любили меня, заботились обо мне, чтобы мне давали советы, которых я сам был лишён; чтобы это в мою жизнь вмешался отец – поддержал, наказал, ободрил, поговорил по душам. Я ведь всегда обижался на своего отца за невмешательство, и мне всю жизнь его не хватало.

Но не всё было так однозначно. Я думал и о себе в качестве отца, желавшем дать своему сыну всё то, что недополучил сам; и о том, что мне надо ещё научиться стать отцом, то есть научиться думать не о себе, а заботиться и любить другого.

Я хотел, чтобы меня воспитывали

Смерть моего отца в 82 года была очень неожиданной. Казалось, что он будет жить вечно и вечно работать. Но он умер. Тихо. Не на работе. Дома. В своей постели. Безболезненно. Во сне. Как всегда, заснув, смотря телевизор. Что-нибудь «нетяжёлое».

После смерти мамы последние годы я прожил с отцом. И в эти семь лет мы виделись гораздо чаще, чем за предыдущие мои и его сорок. Но, правда, ничего существенного в нашей с ним жизни не изменилось: он работал, после работы заходил в магазин, покупал еду, приходил домой, ел на кухне, укладывался на диван в своей комнате, включал телевизор и смотрел любимый футбол, новости, или что-нибудь из старых фильмов и «нетяжёлых» боевиков. (Обожал цыганщину). Я тоже работал, после работы иногда заходил в магазин, покупал что-нибудь из еды, приходил домой, ел отдельно в своей комнате, укладывался у себя на диван и смотрел свой телевизор: те же новости, футбол, американские телесериалы-боевики. Частенько, правда, ко мне заходили гости. Потом до глубокой ночи я читал. (Ночь – моё любимое время суток. Ночью хорошо думается, мечтается, читается, плачется. Во всё остальное время не до этого).

Разговаривали мы с отцом редко. Ссорились, особенно в последнее время, тоже редко. Наверное, я всю жизнь обижался на папу. Наверное, как минимум, семь последних лет он обижался на меня. И причина наших обид друг на друга одна и та же – недостаток внимания.

Я лично всю свою жизнь мечтал, что в какие-нибудь долгие-долгие вечера мой папа будет мне о чём-то рассказывать: например, как он воевал, как любил, как в детстве хулиганил; мне кажется, что в отличие от многих сверстников я хотел, чтобы меня воспитывали. Отец воспитывал. Не случилось.

Я ничего не узнал, и ничему фактически от него не научился. Хотя, наверное, некоторым интеллигентским манерам, например, раскланиваться с соседями и работниками жэка, я научился у отца. И ещё есть ножом и вилкой. И, пожалуй, честно работать. Я знал, как мой папа трудился. Как его уважали на работе. Как ценили. И ещё одно подтверждение этому я получил, когда папу хоронили. Я фактически принимал участие в траурной процессии. Хоронили патриарха газовой промышленности, честного труженика, орденоносца, интеллигентного, порядочного человека. А ещё, по совместительству, на четверть ставки, моего отца.