Алексей Дроздов - Чистильщик стр 2.

…Бруно Романо, шеф агентства по недвижимости, держатель контрольных пакетов трёх текстильных фабрик, владелец кучи мелких забегаловок на главной улице города, сидел за бескрайним столом и раскуривал сигару. На столе валялся тот самый утренний номер «La Mattina Napoli», с фотографиями простреленной машины Красавчика на первой полосе.

– Хорошая работа, малыш, – сказал папа, выпуская клуб дыма. Он был не то, что толст – он был жирный, как слон. Пиджак еле сходился на животе, собираясь поперечными складками от пуговиц к периферии боков.

Микель стоял молча. Напоминать о деталях сделки считалось верхом неприличия.

Ну, давай, давай, жирная свинья, шевелись!

– Ты же знаешь, Микель, я отношусь к тебе, как к сыну. Несмотря на то, что ты не член нашей семьи. Я знал твоего отца, мы были с ним старые добрые друзья.

Сейчас. Сейчас он откроет сейф, и…

– Да, добрые друзья. Работа хорошая, ты слышал. Но это к тебе не относится, малыш. Я сказал о Красавчике, а ты понял, не так ли?

Глаза у Бруно стали узкие, как щелки.

– Ээ, шеф, не совсем понял. О чём вы?

– Я только что разговаривал с ним. Хочешь, вместе наберём его номер? Вы же теперь друзья, да?

План не сработал – это то, что понял Микель. Бруно снюхался с Красавчиком, и когда только успел? Значит, он нашёл дешёвку, которая за полцены через день-два зарежет Алексиса где-нибудь у выхода из ресторана…

Падаль.

Боковая дверь открылась, и в кабинет тихо вошли Акула Дюк и Рыжий Хвост, с «Узи» наизготовку. Акула улыбался, словно только что сорвал банк – он давно хотел посчитаться с Петровским.

За Маару.

– Ты не получишь ни лиры, малыш. Потому что ты плохо сработал. Очень плохо. Хотя… По старой памяти о твоём отце я оплачу похороны. Ты же знаешь, что это дело святое. Мне жаль, чертовски жаль. Ты так и не обзавёлся семьёй – это тоже плохо. Хм, твоя сука в приёмной сейчас…Придётся мне раскошелиться ещё на одни похороны. Да, Микель, вот…

Он не договорил.

За всю жизнь Микель ничему толковому не научился. Он не умел строить дома, печь хлеб, собирать машины, растить оливки и давить из них ароматное масло.

Лишь в одном деле он был профессионалом «от бога» – как говорят на Сицилии.

А что могут сделать два девятьсот одиннадцатых армейских «Кольта» сорок пятого калибра в руках профессионала? Многое.

Грохот потряс офис Бруно, словно в него ворвался товарняк. Микель стрелял с обеих рук, медленно водя стволами по комнате.

На всё дело хватило пяти секунд.

Едкий запах пороха сдавил ему лёгкие, полоснув по ним бритвой.

Микель натужно закашлялся. Романо лежал слева от кресла, его грузное тело ещё подёргивалось в агонии, словно пасхальное желе. Тёмная лужа крови расползалась под столом. Сигара, зажатая меж двух пухлых обрубков-пальцев, всё ещё дымилась. Петровский убрал оружие и наклонился над папой.

Отстегнув карабинчик от шлёвки, он выудил небольшую связку ключей из брючного кармана убитого. Затем переступил через тело и открыл сейф.

В сейфе оказалось на глаз около миллиона. Неплохо!

Он быстро сложил пачки в небольшой кейс и, перешагивая через горилл, тихо подошёл к двери.

Шума не было слышно.

Он открыл дверь в приёмную.

Романо предусмотрел это.

В грудь ему упёрся ствол «правой руки» Бруно – Ренато Бешеного. За столом Лизы он засёк ещё одну гориллу – Милано. Тот держал Маару за руку, и на ней были браслеты. «Узи» Милано лежал на столе.

– Ну-ка, поставь чемоданчик, парень, – сказал Ренато, протягивая руку.

Удар пришёлся Микелю в челюсть – бить Бешеный любил и умел. Чтобы не упасть, Петровский ухватил его за рукав, но кейс не выпустил. Во рту стало солоно.

Он припал на одно колено и с этого неудобного положения выстрелил. Пуля попала Бешеному в подбородок, прошла через голову и вышла через темя. Брызгами от мозгов запачкался безупречный потолок приёмной.

Чтобы не быть придавленным сползающим телом, Микель толкнул Ренато, и тот мешком плюхнулся на пол. Волына тюкнула в паркетный пол.

А Милано уже стоял, дико вращая глазами, он давил стволом «Узи» в висок Маары.

– Я застрелю её, слышишь, ты, ублюдок? Застрелю!

Микель опустил «Кольт».

– Какой же ты тупой, Милано. Поэтому ты не поднялся выше простой гориллы. Ты даже в помощниках бригадира никогда не ходил.

– Кидай мне кейс, Петровский. И твоя сучка не пострадает.

Петровский медленно достал зажигалку, опустив глаза в пол, и сказал, тщательно проговаривая слова:

– Милано, это не моя сучка. Мне хватит этой секунды – пока ты будешь убивать её. В этом случае у тебя шанса не будет. А вот если бы ты отпустил её – тогда такой шанс у тебя был бы. Бывают в жизни моменты, когда собственная жизнь дороже сучек.

Милано думал с секунду, потом оттолкнул Маару и поднял «Узи».

…Пуля Микеля попала ему точно в середину лба. Очередь из «Узи» вспорола потолок, окатив Микеля градом штукатурки.

Маара стояла, прислонившись к косяку, чуть бледная.

– Ты мерзавец, Петровский, – сказала она, улыбнувшись.

Глава 2

Петрович поднялся по лестнице и распахнул дверь в морозное утро.

Ещё не рассвело, и в свете фонаря, болтавшегося над подъездом, выпавший в ночь снег искрился, словно битые ёлочные игрушки.

– Маша! – крикнул он и закашлялся.

Половина восьмого утра. Жильцам пора просыпаться.

Петрович сплюнул на снег кровавым пятном и растёр его сапогом. Надо, надо бросать курить.

Из тьмы, как привидение, появилась Мария. Словно угадав его мысли, подтвердила:

– Ты бы поменьше курил, Петрович.

Она поставила метлу к стене и улыбнулась.

– Да, точно. Один знакомый у меня вот так бросил курить, и умер. Нельзя резко бросать, это же как с водкой. От резкого бросания вреда много. Где ты такую кипишную метлу взяла?

– Сама вот вяжу. Илларионовна удавится за копейку, сам знаешь.

Петрович затянулся вонючей цигаркой.

– Только я вот не помню точно, как было с этим знакомым. Вроде наоборот.

– Как наоборот?

– Ну, сначала он умер. А потом курить бросил.

Пискнул зуммер домофона и из соседнего подъезда вышла импозантная дама лет сорока. На ней была дорогая короткая шуба, чёрные колготки и белые сапожки. Она прижимала к уху сотовый телефон.

Из-за угла неслышно выплыл «Линкольн». Дама недовольно открыла дверь, и, не оббивая сапог от снега, поместила своё не очень грациозное тело на переднее сиденье.

– Сколько раз тебе говорить, чтобы ты ждал, ждал! Чтобы ты тут стоял и ждал меня, бестолочь, – послышался голос.

«Линкольн» покатил по узкой дворовой дорожке.

– Верка своего водилу ишь как распекает. А я помню, как она бутылки сдавала. Бегала к армяну в палатку. Ты-то не помнишь, не было тебя ишо.

Петрович посмотрел поверх деревьев. За квартал от двора на макушке высотки горела огромная надпись:

«Г А З П Р О М.  МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ»

Она взяла метлу и сунула такую же Петровичу – облезлую, с тремя прутиками.

– Пошли, олигарх, дорожки мести. Ты – с улицы, я здесь начну пока.

***

Они сидели в  «La Carbonara».

Здесь никогда музыка не играла громко, никогда. И Микелю это нравилось.

– Ты взял слишком крепкий «Мартини».

Глаза у Маары блестели в свете бра, развешенных на стенах в стиле средневековья.

– Можешь не пить.

– Не пить я сейчас не-мо-гу, – сказала она, впиваясь в него взглядом.

– Что ты хочешь, Маара?

– Те-бя…

Микель наблюдал за широкоплечей дамой в блестящем платье. Дама поочерёдно приставала к посетителям, медленно фланируя между столиков.

– Слушай, Маара, давай разбежимся? Я бы не хотел…

Она нервными пальцами достала сигарету и щёлкнула зажигалкой.

– Никогда не думала, что ты такой, Микель. Почему бы не попробовать получить нам причитающееся? Это ещё четыреста.

– Ты с ума сошла. Красавчик снюхался, ты забыла? Он снюхался с Романо.

Блестящая дама подошла к ним и уставилась на Петровского.

– Какой симпапуля, – выдохнула она.

– Пшёл вон, – прошипела Маара.

Дама, выругавшись мужским басом, направилась к эстраде.