Всего за 399 руб. Купить полную версию
– Ваша семья в погребе, – раздался сзади чей то голос.
Он обернулся. Это была горничная.
– В погребе? А а, ну да, конечно. А вы где были?
– На улице. Я отлучилась только на минутку! – Девушка стояла в дверях, лицо ее раскраснелось, глаза блестели, словно она вернулась со свадьбы.
– Говорят, уже сто убитых! – затараторила она. – У вокзала, на медном заводе и в церкви…
– Тихо! – перебил ее Нойбауер. – Кто это говорит?
– Люди, на улице…
– Кто? – Нойбауер шагнул вперед. – Антигосударственные речи! Кто это говорит?
Девушка отшатнулась.
– На улице… не я… кто то… все говорят…
– Предатели! Мерзавцы! – неистовствовал Нойбауер. Наконец то он мог дать волю своим взвинченным нервам. – Проклятый сброд! Свиньи! Нытики
несчастные! А вы? Что вы забыли на улице?
– Я? Ничего…
– Удрали со службы? А? Разносить сплетни и ужасы! Мы еще разберемся! Здесь давно уже пора навести порядок! Железный порядок! Марш на кухню!
Девушка бросилась в кухню. Нойбауер отдышался и закрыл окно. «Ничего не случилось, – подумал он. – Они в погребе. Конечно. Как же я сразу не
подумал об этом?»
Он достал сигарету, закурил. Потом одернул китель, выпятил грудь, взглянул в зеркало и спустился вниз.
Жена и дочка сидели прижавшись друг к другу в одном шезлонге у стены. Над ними висел цветной портрет фюрера в широкой золоченой раме.
Погреб был приспособлен под бомбоубежище в сорок первом году. Нойбауер велел сделать это из чисто дипломатических соображений: это было
проявлением патриотизма – показывать пример согражданам в подобных вещах. Никто никогда всерьез не думал о том, что Германия может подвергнуться
бомбардировке. Каждому честному немцу было достаточно заявления Геринга, что он готов называться Майером, если люфтваффе позволит вражеским
самолетам посягнуть на германское небо. К сожалению, все вышло иначе. Типичный пример коварства плутократов и евреев, которые любят
притворяться, будто они слабее, чем это есть на самом деле.
– Бруно! – Сельма Нойбауер встала с кресла и всхлипнула.
Это была толстая белокурая женщина; на ней был розовый пеньюар из французского шелка. Нойбауер привез его в 1941 году из Парижа, где он тогда
провел свой отпуск. Ее щеки тряслись, а чересчур маленький рот пережевывал каждое слово, прежде чем произнести его.
– Все прошло, Сельма, успокойся.
– Прошло… – продолжала она жевать, словно вместо слов во рту у нее были слишком крупные кенигсбергские битки. – На…надолго ли?
– Навсегда. Они улетели. Нападение отражено. Они больше не вернутся.
Сельма запахнула пеньюар на груди.
– Кто это сказал, Бруно? Откуда ты это знаешь?
– Мы сбили по крайней мере половину. Они вряд ли осмелятся вернуться.
– Откуда ты это знаешь?
– Я знаю. В этот раз они застали нас врасплох. В следующий раз мы встретим их как полагается.
Его жена перестала жевать.
– И это все? – спросила она. – Это все, что ты можешь сказать?
Нойбауер понимал, что этого было слишком мало, поэтому он грубо ответил:
– А тебе что, этого мало?
Жена уставилась на него своими светло голубыми водянистыми глазами.
– Мало! – вдруг завизжала она. – Этого мало! Это все чушь! Это все пустые слова! Чего мы уже только не слышали! Сначала нам говорят – мы так
сильны, что ни один вражеский самолет никогда не появится над Германией! А они вдруг появляются. Потом заявляют, что они больше не вернутся, мы
будем сбивать их на границе, а они все летят и летят без конца, и воздушная тревога не прекращается.