Всего за 249 руб. Купить полную версию
Мораль истории такова: если стоит вопрос о здоровье и жизни твоей или жизни других, никогда не надо думать о том, что прилично-неприлично, о том, что подумают другие. Всё пыль. Жизнь одна.
Мороженое
Однажды я нашёл родительскую заначку, в восьмидесятые было принято таить деньги в постельном белье или в жестяных банках из-под сыпучих продуктов, видимо, располагаясь в подобных местах, деньги грели и тело, и душу. Обрадовавшись увесистой пачке, как своей, я побежал к другу Ержану хвастаться находкой. Ержан, старше меня, опытнее, и уже освоив азы математики, предложил эти деньги разделись по-честному. Себе взял несколько купюр по десять и двадцать пять рублей, а мне отдал гораздо больше, но по рублю. Помню, как я осчастливленный и находкой, и справедливым другом бежал в ларёк за честно заработанным мороженым. Пропажа вскоре открылась. Родители Ержана вернули деньги, а я получил хороших пистонов и за кражу, и за друга, и за мороженое.
Кстати, у Ержана всё хорошо, он замечательно считает и поныне, построил бизнес, эмигрировал с семьёй в Германию.
Из этого детского проступка я сделал серьёзный жизненный вывод: если ты не считаешь свои деньги, их будет считать кто-то другой и далеко не в твою пользу.
Мама
Мама, Федотова Любовь Семёновна, родилась в селе Кутурга 22 февраля 1952 года.
Сколько себя помню, мама всегда для меня представлялась очень красивой: стройная, с пышными волосами, длинными ресницами и (модными в то время) безукоризненными стрелками, все говорили, что мама очень похожа на американскую актрису Джейн Фонду. Сильная, бесстрашная, волевая, а порой мягкая, ласковая. Мать многое взяла от отца, деда Семёна, но что-то досталось и от тихой бабушки. Мы с братом одновременно боялись мать и нет, понимая, где пронесёт, а где получим по шапке.
Мама очень вкусно готовила, вот как не выбить из меня запах футбольного мяча, так ничем не вывести из сосущей памяти детства аромат маминых мантов и нежнейшего ханума (рулета) из тыквы. Мама раскатывала тонкое тесто и всегда, даже когда были трудные времена, клала много мяса в начинку; обжигающий сок тёк по рукам, мы его слизывали аж от локтей, боясь упустить драгоценные капли.
Окончив техникум лёгкой промышленности и получив специальность швеи, мама устроилась работать в ателье – обшивала всех. Конечно, мы форсили. Форсили мы не только благодаря маминым рукам и «Бурде», в восьмидесятые в Киргизию по распределению ввозился импорт и в силу обстоятельств (скорее всего, национального менталитета) не был востребован местным населением, оседал в захолустных магазинчиках, куда мы периодически совершали семейные рейды.
В ателье мама долго не задержалась, бо́льшую часть своей активной трудовой жизни она отдала гостинице «Алма-Ата», в должности старшего администратора.
А в 1982 году в Алма-Ате построили огромный банный комплекс «Арасан», маму пригласили главным кассиром по люксам. «Арасан» впечатлял объёмами и фундаментальностью, шикарными мраморными интерьерами, множеством различных бань, водолечебницей, рестораном и своим специализированным бутиком; я ходил по комплексу, будто по музею, разинув рот и боясь чего-либо коснуться, особенно величественных вазонов с меня ростом, не дай бог, разобью. Место оказалось лакомым, мама зарабатывала хорошие деньги и обрастала нужными связями, что помогало ей содержать нас с братом, а впоследствии заняться своим бизнесом.
С уходом отца к «старухе» мама осела: похудела, стала нервной, раздражительной, говорила с надрывом, на повышенных тонах. Отец исправно платил алименты, но мать всё равно злилась на него, была всегда недовольна, часто просила на нас денег. Отношения между родителями натянулись, что и понятно, в семье мама была хозяйкой, аккумулируя в себе и власть, и деньги, держала батю в рукавицах, ограничивая его и в пристрастии к бутылке.
Но беда не приходит одна, и, разведясь с отцом, мама купила дачу. Если вам грезится милый домик, утопающий в зелени у реки, вы глубоко ошибаетесь. Чтобы в полной мере ощутить всю боль и всё горе одиночества, ответственности, безденежья, физического и морального истощения, мать купила дачу в горах. Но и это ещё не всё, это лишь одна из ступеней мазохизма советской женщины. До дачи нужно было доехать, и каждые выходные мы проделывали следующий путь: из Алма-Аты два часа тряслись на рейсовом автобусе до села Каменка, дальше полтора километра пешком до горного «бусика», причём «бусик» был крайне непунктуален, спесив и взбалмошен, довозил нас, неимоверно тряся, только до дачного посёлка, затем, ворча, возвращался, а мы ещё проходили две горы, и вот на третьей высилась наша дача. Но и это не всё. Земли на даче не было, что логично, дача же в горах, и маме пришлось осваивать одно из древнейших ремёсел – террасное земледелие. В непробиваемой каменистой породе мы копали трёхметровые гряды, сооружали стенки от размыва, клали грунтовку, засыпа́ли землёй, короче, отдыхали – выходные же. Когда поспевал урожай, весь обратный путь мы ехали, а по большей части шли гружёные. Мама уставала смертно, доползала до квартиры и падала.
Замуж мама так и не вышла, хотя до последнего сохраняла женскую привлекательность. Во времена торговли на рынке встречалась с казахом Береном, высоким и статным, он ей помогал с товаром, закупкой, продажей, давая дельные советы по ассортименту и ценам, дальше пути их разошлись.
Мама называла меня Вася, Василёк.
Кольца
Постепенно съезжая к обочине, возле нас остановились битые тёмно-зелёные «Жигули». Хаким уверенно открыл дверцу и сел на переднее сиденье, я пристроился сзади.
– Ребята, куда едем?
–
Да, мы по делу, – глухо начал Ренат. – Мамка умирает, лекарства нужны… Вот кольцо её продаём… за двадцать пять всего… Возьмёте?
Водитель насупился, топорща густые жёсткие усы щёткой, того и гляди, сейчас проткнёт ими.
– Украли, небось? А? Украли?
– Дядь, дядь, ты чего? – подключился я. – Крест святой, мамка больная, деньги очень нужны, очень! Нас ещё трое, всем кушать надо! Нужда припекла, вот и продаём последнее!
Хаким раскрыл кулак, предлагая мужику поближе рассмотреть украшение. Водитель нехотя взял кольцо и начал медленно крутить золото в толстых грубых пальцах с грязными ногтями. Кольцо светилось и играло, с внутренней стороны виднелась проба "585".
– Что-то оно у вас уж слишком светлое и блестящее, если мать носила, должно потемнеть, – хрипел водитель.
– Так, мамка почти и не носила, – вновь подхватил я, более подвешенный на язык, чем Ренат. – Батя пил, она прятала всё время кольцо-то, чтобы не выкрал, да не пропил, а то всё уже из дома вынес.
– Батя не выкрал, так вы украли, – резко огрызнулся мужик, вернув кольцо Хакиму.
– Пятнадцать рублей, – выдавил Ренат. – Деньги нужны.
Мужик крякнул, окинул нас презрительным взглядом и полез за кошельком.
Всю жизнь просидевший, нет, не дома, и не на печи, а в местах не столь отдалённых, отец Николай, отчим Хакима, в редкие и, как правило, кратковременные вылазки на свободу зарождал в нас «бизнес менов». В одну из таких вылазок дядя Коля научил пасынка делать поддельные золотые кольца. Начало девяностых знаменуется бумом на золото, слоган «дорого-богато» кричал из каждого утюга и даже из окна, в котором ели макароны без масла. Золотые цепи, браслеты, кольца скупались в невероятных объёмах и вывешивались все сразу напоказ, подобие индийскому шрингару. Ну и нам удалось сорвать свою вишенку на торте этого металлизированного безрассудства.
Итак, этап первый – изготовление кольца. Хаким (ему к тому времени исполнилось шестнадцать) специально устроился на завод, обучился токарному мастерству, шлифовке, обточке, и тайком с завода носил слитки из бериллиевой бронзы, недостающий объём мы покупали на предприятиях. Дома кустарным способом ещё дошлифовывали, дообтачивали колечки, ставили пробу, а затем помещали на несколько дней в уксус, чтобы бронза не окислилась и приобрела более благородный, золотистый цвет.