Белобородов Сергей - Лоскуты стр 2.

Поступил в высшее военно-морское.

Так и оказался чуть ли не единственным в нашем совсем маленьком городе курсантом в тельняшке.

Помните, великая Зыкина пела: «На побывку едет молодой моряк! Грудь его в медалях, ленты в якорях!» Медалей еще не было, а вот якоря были точно. И на погонах, и на ленточке.

Летние каникулы у всех бывших одноклассников наступали примерно в одно и то же время.

Собирались уже не мальчики, но «мужи»!

Обремененные формой, практически одинаково стриженные. Кто – будущий авиатор, кто – инженер-радиолокационщик. Ну и я – моряк.

Даже винца брали втихаря от родителей. Каждый ведь получал «денежное довольствие». У меня выходило восемь рублей 30 копеек в месяц.

Конечно, никто на встречу в брюках и рубашках не пришел. Пришли в уже притершейся парадной форме!

Ну а девчонки гарнизонные сами налетели.

На скамейке между домами выпивали. Шутили. Смеялись. Вспоминали недавно минувшую школу. Целовались даже!

– Товарищи курсанты! Наш батальон опозорен! В соответствии с поступившими ко мне заявлениями от девушки и ее матери, наш курсант, по взаимному согласию вступив в половую связь с гражданкой С., отказался на ней жениться! Это позорит честь коммуниста и члена парткома!

Стою перед строем батальона. Народ закисает от смеха. Большой мой дружище, Андрюха Котков из строя шепчет:

– Малыш, ну ты дал!

– Вызываю в училище родителей данного курсанта. При его отказе от женитьбы на гражданке С. вынужден буду поставить перед командованием вопрос о его исключении из партии и отчислении из училища! – констатирует комбат, носивший у курсантов прозвище «Муфлон».

– Не было у нас ничего с ней! Я клапан даже не расстегивал. – Блею, глотая слезы, под дружное ржание нескольких сотен «самцов».

Среди моряков бытует легенда о том, что создатель российского флота Петр I, увидав однажды в Голландии под кустом российского матроса, занимающегося любовью с неприкрытой задницей, крайне возмутился и повелел «сие безобразие прекратить!» Так вот и повелось штаны моряков ширинкой не снабжать, а пуговицы иметь по двум сторонам, с откидывающимся клапаном. Ну, как на фрачных брюках.

Родители на это позорное свидание с комбатом ехать отказались. Приехал мой брат. И жена его, Оля.

Слушая, как Муфлон бьет копытом в дощатый пол кабинета, проторчал я под его дверьми битых два часа.

Кричит мой братишка Валера:

– Я брату верю! Требую медицинского освидетельствования! Как вы смеете?! Запрос прокурору!

– Товарищи курсанты! Произошло досадное недоразумение! Наш курсант, действуя по обоюдному согласию… Тьфу ты, ёж твою медь!..

Это я снова стоял перед строем всего курса. Теперь ржал тоже, не хуже коня!

Брат, оказывается, настоял на своем!

Проверили.

Лариска оказалась девственницей.

Обрезание

Процесс «обрезания» мне привелось пройти дважды.

Наше военное училище располагалось на Подоле – в историческом старом районе Киева, угнездившемся под горой вдоль Днепра. Здесь раньше была Киево-Могилянская академия.

Памятник великому мудрецу Петру Могиле, основавшему Академию, молитвой и палками вбивавшему в бурсаков знание философии, теософии, логики, до сих пор стоит на Красной площади Киева. Лицом к своему творению.

Мерзнет.

Теперь его никогда не наряжают в тельняшку, как бывало прежде.

Поговаривают, что наша «бурса» по душе была Первому секретарю ЦК Компартии Украины Владимиру Васильевичу Щербицкому. Не знаю точно.

По крайней мере, мы всегда принимали участие в ритуалах похорон высокопоставленных советских чиновников. Это называлось в курсантской среде – «поехать на «жмура». Три ритуальных выстрела холостыми, даже если покойный военным никогда не был.

Особенными считались назначения в Почетный караул для возложения венков к Вечному огню в Парке Победы 9-го мая! Назначались лучшие из лучших! Отличники боевой и политической подготовки! Парадные белые ремни, замена ремней на автоматах. По кусочку сала на завтрак.

Приезжали часа за два до появления Небожителей. Потом долго стояли.

Несли венки. Проходила Семья: Сам, жена Самого, дети Самого. Почему-то запомнился внук Самого в костюме не-по-детски, в расчесанной на косой пробор шевелюре, тщательно приглаженной гелем. В восьмидесятые прошлого уже века!

С сентября начинались бесконечные тренировки военного парада 7-го ноября! Сначала – рядом с училищем.

– Товарищ курсант! Бегите и скажите трамваю, чтобы он немедленно уехал! – орал в матюгальник начальник строевого отдела.

Коробки 20 на 20 человек. Побатальонно. Равнение в шеренгах, равнение в колоннах и по диагонали. Нам очень везло, что Крещатик – это не брусчатка Красной площади Москвы, а относительно ровный асфальт.

Но очень не везло в том, что мы – моряки. Обуты в ботинки. Мы никогда не носили сапоги.

Конечно, в виду отсутствия таковых, не могли их подковать элементами танковых фрикционов, как это классно получалось у курсантов танкового училища, или просто металлическими подковками, как авиаторы. У них получался шаг, как у «железных колонн Фридриха Великого». Мы брали только безупречным равнением. Вот нас и дрючили!

А еще мы знали, что только и исключительно мы в столице Советской Украины представляем могучий Военно-Морской Флот СССР.

Да и форма у нас красивая.

По утрам вскакивали по команде:

– Подъем! На зарядку становись! Форма одежды – трусы, ботинки!

В каждом взводе назначался в очередь «виноватый», который во время общей пробежки, на углу, в булочной, закупал, испугав ранних местных старушек, выбежав из строя в трусах и ботинках, свежие теплые батоны на всех, из расчета один на двоих, и гарантированно получал затем от комвзвода наряд вне очереди, пока остальные роняли под ноги слюну в надежде, что покупка произошла!

Двадцать пять граммов масла на полбатона в завтрак! С чаем! Ежедневная мечта!

Каждую субботу в училищном клубе – танцы. Многим в увольнение идти некуда. Танцуют.

«Многоопытные» командиры взводов, лейтенанты и старлеи из недавних выпускников, предупреждают:

– Смотрите! Вы только собираетесь стать офицерами! Многие из тех женщин, которые приходят к нам в клуб, по срокам на наших танцах уже выслужили звания капитан-лейтенантов. Будьте осторожны!

Осторожными из нас потом оказались далеко не все.

В увольнения нас отпускали регулярно. Особенно – отличников учебы. Меня в эти списки, к счастью, зачислили уже после первой сессии.

Исключительной привилегией считалось попасть «на сквозняк» – то бишь с вечера пятницы до воскресенья. В моем случае сказались преимущества: родители живут в гарнизоне под Киевом. Отличник учебы. Потом, года через два, по-моему, – член парткома.

Отгладишь брюки до остроты лезвия. Фланельку. Отстираешь гюйс – форменный воротник. Чехол бескозырки летом должен сиять первозданной белизной! Гордо светится на бескозырке ленточка:

За спиной и на плечах золотом сияют якоря.

Ехать не далеко. Метро. Потом – автобус от «Левобережной». Ну, с часок.

В автобусе от дышащих женских взглядов неловко. После мужского «общежития» лицом к лицу и грудь к женской груди охренеть недолго! Забиться бы в дальний уголок! Так ведь нет. Салон битком. Едут со смены. Едут оттуда, где работа есть, туда, где просто ночуют.

Бежишь от остановки, как полоумный. Здесь все родное. Знаешь каждую кочку. Домой. Домой! Мама накормит. Постирает. Батя погладит. Почти двое суток кайфа!

Стиральной машины в ту пору у нас в доме не было.

– Сынок, давай чехол от бескозырки твоей тоже простирну! – мама, конечно, знает, что своими распаренными заботливыми руками отбелит его лучше, чем хозяйственное мыло в казенной мойке на Подоле.