Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Когда Прасковья Ивановна стала уходить, Галя опять горько заплакала и стала проситься домой.
Через несколько дней новая воспитательница девочки сказала Прасковье Ивановне.
– Послушайте, милая, не навещайте девочку. А то она по вас скучает и так никогда ко мне не привыкнет.
Скрепя сердце, Прасковья Ивановна решила исполнить это требование. Действительно, девочка привыкнет к новой жизни, и ей будет хорошо. Но прачке была приятна и дорога эта привязанность маленькой девочки. Дома она ещё сильнее приналегла на работу и ещё чаще ласкала Параню. В семье было тихо, но на Прасковье Ивановне, как говорится, лица не было.
Наконец она не выдержала и решилась поговорить с мужем.
– Знаешь ли ты, Ваня, отчего я худею: совесть мучает меня, тоска гложет сердце. Я места не могу найти себе, – сказала она.
Иван Петрович испугался и удивился. Он уже забыл всё прошлое и спросил тревожно:
– Что с тобой, отчего это, Паша?
– Ваня, я всё её во сне вижу. Приходит она ко мне и укоряет меня.
– Кого ты видишь во сне? – удивился ещё более Иван Петрович.
– Какой ты непонятливый… Кого же, конечно, Га-лечкину мать.
– Ах, вот что… Всё старое. Я думал уже всё забыто.
Иван Петрович смутился и не знал, что сказать, что посоветовать.
– Ты бы с маменькой поговорила, Паша, – наконец догадался он.
Прасковья Ивановна рассердилась и проговорила резко:
– Советы твоей маменьки я знаю. И говорить с ней не стану.
Но через несколько дней свекровь сама заговорила с ней ласково и вкрадчиво:
– Пашенька, ты бы, милая, Богу сходила помолилась. Нездорова ты у нас… А после бы в лечебницу сходить.
– Эх, маменька, нечистую совесть доктор не вылечит, и Господь не поможет, – печально ответила Прасковья Ивановна.
Но она всё-таки сходила с мужем и дочерью на богомолье. Однако ей не стало легче. Бедная женщина повсюду искала опоры и поддержки, но нигде её не находила.
Однажды Прасковья Ивановна вызвала старую прачку в пустую прачечную и таинственно сказала ей:
– Матвеевна, я хочу о чём-то важном поговорить с тобою. Ты женщина хорошая и рассудительная, посоветуй мне, как мне быть, я очень измучилась душой.
– Ох, вижу я, всё вижу, голубушка Прасковья Ивановна, как вы убиваетесь, я вас шибко жалею, – участливо сказала старуха.
От этих добрых слов Прасковья Ивановна вдруг закрыла лицо руками и горько заплакала.
– Что вы, голубушка хозяйка, полноте, не плачьте, всё уладится. Бог даст устроится, – утешала старуха молодую женщину, и обнимала её, и гладила по спине, как малое дитя.
– Извелась я, намучилась, Матвеевна. Совсем мне покою не даёт… Мать её… Галечкину-то, я ведь днём и ночью вижу, как живую. И молит она, и корит меня, и угрожает, и ласкает. Таково тяжко мне.
– Ах, Господи, какое горе… Не знаешь, как и пособить вам. Да вы не убивайтесь, голубушка. Молитесь, и Господь поможет вам.
– Уж я молюсь. Не доходит до Господа моя грешная молитва.
– А девочка-то что? Видели вы её? Хорошо ли жить-то ей?
– Видела. Сегодня видела. Вот и маюсь с тех пор ещё пуще. Суди ты сама, Матвеевна… Не позволила мне госпожа-то навещать её, говорит, пусть отвыкнет от вас. А не то она всё плачет обо мне. Я и не была там целый месяц. Сегодня не стерпела, зашла. Госпожи дома не было. Как вывела ко мне Галечку гувернантка, так я просто сама не своя стала. Она ко мне бросилась, заплакала, шепчет: «Тётя, возьмите меня домой». Не отвыкла, значит, ещё. А сама-то что обезьяна. Волосы в кучу сбоку собраны, на верхушке красный бант, платье шёлковое, пышное, кружева. А глазки-то печальные, хуже прежнего. Француженка велела ей присесть передо мной. Девочка послушалась и, как обезьяна, закривлялась. А я стою и смотрю на неё, слова сказать не могу. Вспомнила я мать, да как они с ней тогда миловались да целовались… Сердце у меня защемило и даже в глазах помутилось.
– Конечно, они были люди простые. У таких-то всё проще. У господ-то всё мудренее, – как бы желая успокоить хозяйку, заметила Матвеевна.
– Нет, мать её с большим образованием была. Она мне сама сказывала, что и гимназию кончила и какие-то курсы. Умная была женщина, хоть и молодая. Речи у неё были такие приятные, вразумительные.
– А кто же эта госпожа, что растит девочку? – спросила старуха.
– То-то и есть, что не знаю я. Отдала я девочку и не разузнала. Стирала я ей бельё, богатая барыня, молодая, красивая, добрая. Галечка ей понравилась, стала просить отдать ей вместо дочери. Я отдала, пусть, думаю, в неге да в богатстве растёт, а теперь мучаюсь. Спросила я прислугу, говорят, всё-то у них гости да веселье. Девочку мою разрядят да всем напоказ, заставляют петь песни да танцевать. Гостинцами всё кормят. А она, вишь, всё по мне тоскует. Я её спрашиваю: «Чему же ты учишься, Галечка?» А она так тихонько мне отвечает: «Танцевать».
Старая Матвеевна покачала головой и сказала:
– Живала и я прежде у хороших господ. Только там детей гостинцами не кормили. Вредно это. Да и по вечерам рано спать укладывали. Потому что дитя нежное, ему прежде всего нужно спокойствие.
Прасковья Ивановна опять заплакала:
– А у моей девочки нет спокойствия. Что её ждёт… Бог знает, как её вырастят. А мать-то смотрит на неё и меня корит. Что мне делать, Матвеевна? Как горю помочь? Посоветуй ты мне, ради Бога!
– Не горюйте, Прасковья Ивановна… Лучше умом раскиньте. По-моему, девочку надо взять оттуда. Возьмите и в другое место определите. Она такая тихая… Не добру её учат. Как обезьяну вырядили. Пожалуй, в танцорки готовят.
Разговор со старой прачкой не успокоил Прасковью Ивановну. Она выглядела совсем больной, едва на ногах держалась, ходила как в тумане и поминутно хваталась то за голову, то за грудь. Она часто присаживалась и ничего не могла работать. Дела мастерской шли очень плохо. Муж её и свекровь не на шутку тревожились и постоянно просили её:
– Паша, сходи ты к доктору. Посоветуйся.
– Мне ничто не поможет, – печально ответила Прасковья Ивановна.
Однажды ночью Прасковья Ивановна проснулась со страшным криком. Она была вся в поту и смотрела на всех дикими, широко раскрытыми глазами, и то стонала, то что-то бормотала, свесившись с постели и делая жесты руками:
– Встаньте, голубушка, встаньте… Ох, простите, милая… Сделаю всё…
Муж, свекровь вместе стали расспрашивать и успокаивать бедную женщину. Параня громко плакала.
– Паша, Паша, что ты, милая, опомнись! Господь с тобою! Что тебе причудилось… Сон ты, что ли, видела. Пашенька, успокойся!
– Ох, Ваня… Опять она приходила ко мне. Она – Галечкина-то мать. Вот здесь у постели на полу на коленях плакала и просила…
– Ну, полно, Прасковья, успокойся! Дай-кось я тебя спрысну. Попей воды. Это тебе приснилось.
– Нет, не приснилось. Она была тут, как живая… Как тогда перед смертью просила и руки целовала.
– Приди в себя, Пашенька, что ты! Никого здесь нет и не было, – сказал ласково ей муж, – вон и Паранька испугалась, плачет. Параня, иди к маме.
Прасковья Ивановна как бы очнулась, опомнилась и пришла в себя. Она прижала к себе свою девочку и тихо говорила мужу и свекрови:
– Это меня совесть так мучит. Надо клятву держать. Иначе зачем же и душа и честь у человека. Извелась я совсем… Тяжело мне.
Прасковья Ивановна заболела и пролежала целую неделю. А когда она поправилась и встала, то с утра исчезла с каким-то узелком. Она скоро вернулась и торжественно ввела в свою квартиру Галю.
– Больше я её никуда не отдам. Выращу и выучу, как обещала матери, – сказала она серьёзно и решительно. Лицо у неё было спокойное и непреклонное.
Свекровь и муж, казались, как громом поражённые… А в глазах Парани светились как будто весёлые огоньки, точно она была рада подружке.
В прачечной только и разговору было о том, что хозяйка опять привела свою воспитанницу.
– Что-то будет из этого? Не рады, поди, семейные… Не будет добра, – шептались прачки.
На долю сиротки
Прасковья Ивановна стала усиленно работать. Она с помощью прачек прибрала прачечную и заглянула во все уголки дома. Точно в семье готовились к празднику или наступало Светлое Воскресение.