Всего за 199 руб. Купить полную версию
Ее интересовало, как я понимаю слово «намерение».
— Нам важно понять, Дональд, чего ты хотел, что было у тебя на уме перед тем, как все случилось, и почему потом ты поступил именно так.
Я внимательно слушал ее объяснения, и она повторила слово «намерение» еще пару раз, но у меня, восьмилетнего, оно вызвало только одну ассоциацию — как мы с Мэтью Торнтоном «твердо намеревались» провести всю ночь в палатке у них в саду. Его родители, видимо, считая, что долго нам не продержаться, по очереди следили за нами из окна спальни и оказались правы — мы удрали в дом через какой-нибудь час после наступления темноты и с облегчением забрались в двухъярусную кровать. Ни о чем больше мне это слово не говорило. Я попытался объяснить, что вообще ничего такого не хотел, просто играл на улице, и вдруг это стряслось. Но Трейси мой ответ, кажется, не убедил, она продолжала думать, будто я чего-то недоговариваю, скрываю от нее нечто важное. Став старше, я осознал, что почему-то не вызываю у людей доверия — видимо, это проявлялось уже тогда. В конце концов в полиции решили, что больше у них ко мне вопросов нет, и в участок нас не вызывали. На следующий день я вернулся в школу.
На этом все и закончилось, за исключением того, что теперь раз в неделю меня забирали с занятий и отвозили на другой конец города, в Центр «Улыбка», где я проводил час за играми под присмотром женщины по имени Карен. Я не видел тогда в этом ничего необычного, да и вообще особо не задумывался — просто радовался возможности удрать из школы пораньше. В Центре были свои правила — ни приносить с собой, ни забирать оттуда ничего не разрешалось. Все, что я писал или рисовал, оставалось в комнате, в коробке с моим именем. Маму внутрь тоже не пускали, ей приходилось ждать снаружи, что ее ужасно злило — она не доверяла ни мне, ни им.
— Чем ты там занимаешься? — спрашивала она.
— Просто играю, — отвечал я.
— Тогда играй осторожнее, — говорила она, и я старался, хотя до сих пор не очень понимаю, как это делается.
В комнате были куклы с домиком для них, машинки, фигурки зверей, солдатики, плюшевые мишки, бумага и краски. Если я рисовал, Карен тоже брала кисточку, рассказывая мне, что собирается изобразить, и спрашивая о моем замысле. Если играл в игрушки — она просто наблюдала за мной, иногда интересуясь, что там у меня происходит, и я с готовностью объяснял, что «друга солдатика съел тигр, и солдатик устроил на него засаду в кукольном домике, чтобы отомстить и повесить его зуб себе на шею в память о друге», и прочие глупости. Мне тогда и в голову не приходило, что за мной следят, как за тикающей часовой бомбой, — не начну ли я душить кукол и резать плюшевых медведей. Наверное, полицейских можно было понять, и все-таки, согласитесь, есть что-то подленькое в том, чтобы шпионить за восьмилетним мальчиком, который думает, что он просто играет.
Когда в первый раз после случившегося я появился в школе, никто из ребят не произнес ни слова — видимо, с ними заранее побеседовали, — но класс так и гудел от сдерживаемого напряжения. Все повторяли вслед за миссис Уолш: «С возвращением, Дональд», а я чувствовал на себе взгляды, жадно выискивавшие во мне какие-то изменения. Видно было, что одноклассников распирает от желания расспросить меня, только сделать это оказалось практически невозможно. Даже на переменках, во дворе, учителей дежурило вдвое больше, чем всегда, и вместо того, чтобы торчать у дверей с кружками кофе в руках, как обычно, они так и шныряли туда-сюда по всему периметру, вдоль и поперек. Никому и приблизиться ко мне не удавалось вплоть до большой перемены, когда тройняшки Хадсон засекли меня на пути в туалет. Я еще даже ширинку не расстегнул, как дверь раскрылась и они, отпихивая друг друга, всем своим мини-отрядом ворвались следом и забросали меня вопросами: «Как все случилось? Тебя теперь посадят? А что твоя мать сказала? А крови много было?» Отвечать мне не пришлось — в ту же секунду внутрь влетел мистер Баркер и, вытолкав нас на улицу, развел по разным углам.