Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Как только мы начинаем мыслить хоть одно чувственное определение субстанционального содержания представления, оно сразу оказывается различенным в себе самом. Вместо абстракции чувственного определения мы сразу получаем определение хоть и чувственное, но уже определенное в нем самом. Тогда хоть немного начинает проясняться, откуда и почему эти чувственные определения существуют друг возле друга и относятся к одной и той же субстанции. Абстракция и случайность чувственных определений впервые начинают сниматься в представлении через первый шаг к деятельности разумного мышления.
Разумное мышление начинается с того, что осознается противоречие, во-первых, каждого чувственного определения субстанционального содержания внутри него и между ними и, во-вторых, противоречие между каждым чувственным определением и субстанцией. И, наконец, здесь выступает третий момент: в связи с этими двумя моментами осознается противоречие чувственных определений как таковых и самой субстанции как содержания, несоответствие чувственных определений вообще субстанциональности содержания. Вот в этом и состоит суть. Охватить все три момента значит понять, что такое представление как способ познания. За счет знания этих трех моментов и связи их мы впервые начинаем понимать представление. Если мы ничего еще не сделали, не двинулись в том направлении, чтобы начать понимать противоречие способа представления, мы никакого отношения к разумно мыслящим существам не имеем. Разумность наша начинается с осознания противоречия представления.
Если христианское представление говорит, что есть триединый бог, то, как представление их соединяет? “Есть бог-отец, бог-сын, бог-дух”. Эти определения прямо взяты из чувственного мира и возводятся в форму всеобщности. Буквально мы не должны рассудочно это понимать, это всего лишь аналогия. То есть в чувственном мире, в конечных вещах и явлениях вот такие-то отношения являются подобием того, что мы говорим о всеобщем субстанциональном содержании. Но отправляться нужно от чувственной определенности. Равнодушие существования трех моментов одного бога уже заставляет нас размышлять над этой “премудростью”. Пусть это – три самостоятельных момента, непонятно пока даже, какой из них главный. То ли отец главный, тогда непонятно, зачем сын. Если главный сын как что-то действительное, в чем получает реальность отец, тогда зачем дух? Если дух – зачем отец и сын? Вывод получается простой: в представлении эти три момента совершенно не определены по значению. Каково соотношение трех моментов? Оставаясь в пределах способа представления, окончательно дать ответ невозможно: все три момента оказываются одновременно и главными, и второстепенными. Философия не хочет довольствоваться неопределенностью этих моментов, этих определений содержания представления потому, что не хочет довольствоваться неопределенностью самой субстанции, сущности. Взгляд философии прост: там, где сущность абстрактна, неопределенна в себе самой, она – не сущность, а всего лишь явление. Когда мы ставим вопрос, какова сущность чего-то, то это что-то предполагается для представления как нечто чувственно определенное. А когда мы хотим получить ответ, нам подсовывается какая-то абстракция вместо сущности, и получается какая-то абстрактная сущность, А=А. Ведь она еще при этом должна быть именно сущностью этой конкретной чувственной определенности! Абстрактная сущность должна быть сущностью чего-то определенного? Это составляет противоречивое в самом себе содержание любой религии и в том числе христианской. Это содержание бессмысленно. Все спекуляции о понятии христианского “триединства”, как проявления сущности бога для людей в трех ипостасях, о мировом духе, как единой всеобщей сущности в себе и для себя, бессмысленны. Между абстрактной сущностью и самой жалкой чувственно определенной реальностью различий нет. Это лишь воображаемая сущность, ее нет вовсе, потому что такая сущность сразу поглощается самой определенностью реальности. Раз уж реальность обладает в себе чувственной определенностью, тем в большей степени сущность бога должна обладать в себе самой этой определенностью. Сущность – это не уничтожение определенности чувственного мира, а всестороннее, абсолютное, всеобщее развитие определенности чувственного мира, и в этом состоит отрицание этого чувственного мира. В этой связи находятся и драматические явления в жизни, которые означают самоотрицание содержания духовного бытия (сознания и мышления) при столкновении особенных рассудочных определений с чувственными интересами и представлениями, их умирание, гибель и рождение реальной сущности, начала разумного бытия духа.
Для обыденного сознания основой учения о счастье является удовлетворение влечений. Но это отношение есть зависимость, определяемая природой человека и, следовательно, в ней нет свободы.
Несколько слов о материализме и материи. Материализм признает истинно объективным материю – бытие объектов, воспринимаемое чувствами. Для всех форм материализма материя есть конечная форма существования. Такая материя постоянно возникает и исчезает. То есть, материи как вечной нет – материя всегда есть положенная и снятая. Тем не менее, она является необходимой, потому что это – сфера наличного бытия. Значит, если материя и имеется, то не благодаря тому, что она причина себя самой, а потому, что она положена вечным единством природы и духа, бытия и мышления. Этот истинный взгляд и истинное понимание материи развил Платон. Всеобщее (а не каждую вещь, как учит диамат) он называл идеей. Оно никогда не могло бы быть, если бы материя с необходимостью не была иным этой идеи. Значит, всеобщее существует через свою собственную определенность, вот этой-то определенностью и является материя. Поэтому можно сказать: материя есть всего лишь содержание. Но этой материи не хватает всеобщей формы, потому что материя всегда существует для современного эмпиризма (материализма) как особенная форма. Заявления, что материя сама в себе содержит всякие способности, возможности самодвижения, саморазвития и т.д. – это все из области предположений и теорий, исследований этого нет! Это – желание придать характер абсолютности как раз конечному существованию. То материя объявляется сферой существования конечных чувственных образований, то – потусторонней абстракцией. А то еще материя есть философская категория в голове для названия того, что ощущается. Почему так происходит? Потому, что все вместе взятые исторические формы материализма никогда не исследовали единства бытия и мышления, никогда не исследовали всеобщего содержания вселенной. Если они не исследовали всеобщего содержания, то откуда же эти формы эмпиризма возьмут всеобщую форму?
Подчеркивая взаимосвязь трех сторон мышления, Гегель рассматривает возможность, когда мышление или сознание ограничено рассудочной стороной. Рассудочное мышление не гибко, оно односторонне. Оно в своей последовательности ведет к гибельным и разрушительным результатам, когда блокирует развитие противоречия в мышлении и сознании и доступ к истине. В политической и общественной жизни, в жизни отдельного человека мы наблюдаем, как часто такое блокирование развития противоречия, основанное на рассудочном одностороннем определении, используется для обоснования “законности” интересов некоторых государств и групп, отдельного человека и с целью воздействия на сознание и мышление людей, на принятие вследствие этого ошибочных решений.