Вокруг и в вышине — повсюду, за исключением сцены, — были звезды. Изредка мелькали лакеи, исчезая, как вспугнутые серны.
Предусмотрительным посетителям заказавшим прохладительные напитки с утра по телефону, теперь подавали их. Нью-йоркец замечал все недостатки своего комфорта, но довольство все же мягко светилось сквозь стекла его очков без оправы. Его семья уехала из города. Напитки были тепловаты. Балет страдал отсутствием и мелодии, и такта, но… семья его не вернется до сентября!
Вдруг в сад ввалился человек из Топаз-Сити. На нем так и лежала печать одинокого человека. Страдая от одиночества, он с характерным выражением вдовьего лица шагал по приютам веселья. Необыкновенная жажда общения с людьми овладевала им, когда он впивал столичный воздух.
Он направил руль прямо на столик нью-йоркца.
Фривольная атмосфера сада на крыше сделали нью-иоркца совершенно безоружным и беспечным, и он решил отбросить все традиции своей жизни. Он пожелал единым, быстрым, чертовски смелым; импульсивным, беззаботным движением разбить вдребезги все те условности, что вплелись в его существование.
Повинуясь этому радикальному и внезапному внушению, он слегка кивнул головой незнакомцу, когда тот приблизился к его столику.
Уже через мгновение человек из Топаз-Сити находился в списке самых закадычных друзей нью-иоркца. Он придвинул к столику стул, протянул ноги на два других стула, а на четвертый бросил свою широкополую шляпу. После того рассказал своему новому Другу всю историю своей жизни.
Нью-иоркец нагрелся немного, — как начинают нагреваться в нью-йоркских домах печи, с приходом весны. Лакей, неосторожно подошедший на расстояние оклика, был захвачен в плен и отпущен на честное слово с поручением сходить на экспериментальную станцию доктора Уайли. Балет посреди музыкальной фантазии изображал боливийских крестьян, — так значилось в программе. Часть балерин была одета в костюмы норвежских рыбачек. На другой части были наряды придворных дам Марии-Антуанетты, а еще одна часть, представляя собой морских нимф, была соответствующим образом обнажена. Весь же ансамбль производил впечатление сборища горничных в общественном клубе в Центральном Восточном парке.
— Давно в Нью-Йорке? — спросил Нью-йоркец, приготовляя определенные «чаевые» для лакея, который должен был принести ему крупную сдачу.
— Я? — сказал человек из Топаз Сити. — Четыре дня! Были ли вы когда-нибудь в Топаз-Сити?
— Я? ответил нью-иоркец. — Я никогде не был западнее Восьмой авеню. У меня был брат, который умер на Девятой, но я встретил процессию на Восьмой. Ни погребальной колеснице был пучок фиалок, — распорядитель указал на это, чтобы не было ошибок при расчете. Не могу сказать, чтобы я был хорошо знаком с Западом. — Топаз-Сити, — сказал человек, занимавший четыре стула, — один из прекраснейших городов в мире!
— Полагаю, что вы уже видели достопримечательности столицы, — заметил нью-иоркец. — Четыре дня — недостаточно для того, чтобы осмотреть, наиболее выдающееся, но все же общее впечатление можно получить. Наше архитектурное превосходство — вот что главным образом поражает приезжих!
Вы, разумеется, видали небоскреб «Флатиайрон»? Его считают…
— Видел! — сказал человек из Топаз-Сити: — но вам все же следовало бы побывать в наших краях. У нас — гористая местность, и все дамы носят короткие юбки при восхождении на горы и…
— Извините! — произнес нью-йоркец: — это все не то! Нью-Йорк должен почитаться чудесным откровением для приезжих с Запада.