Всего за 104.9 руб. Купить полную версию
- У него сильный ожог. И мне надо оплатить его перевязку в амбулатории. Он ведь не местный.
- У него что, нет денег?
- Откуда я знаю? Он говорит, чтоб я принесла как можно больше денег.
- Это сколько? - спрашивает девочка. - Миллион?
- Идиотка! - кричит мать. - Какая бездушность! Не сказать ни слова!
- Я не видела, - говорит девочка, - пришла, а его нет.
- Хорошо, что амбулатория близко.
Мать мечется, ищет сумочку, щелкает замком.
- У меня всего триста рублей. А он сказал: нужно много. Надо попросить у кого-нибудь взаймы.
Мать выскакивает из дачи и бежит к соседям. Потом бежит к другим. Девочка видит, как мечется она от одних к другим. Через десять минут возвращается пустая.
- Какие все сволочи! - шипит она. - Ни у кого, говорят, нету!
Девочка молчит. Она ни на кого не обижается. Мать никогда никому не давала взаймы ни копейки. Это был ее принцип.
- Я знаю, у кого есть деньги, - говорит мать. - У этих. - Она кивает на дачу напротив. Приезжал мужчина, который их перевозил, давал парню деньги. Позови его, а?
- Ты спятила! - кричит девочка. - Как можно у них сейчас брать деньги! Мать больная, собака больная. А если похороны? Гроб, то да се…
- Ты права, - соглашается мать и идет в дачу. Там она лезет в шкаф и достает оттуда пол-литровую банку с пуговицами, нитками и иголками. В ней же коробочка для скрепок. Мать вытаскивает из нее плотно спеленутые резиночками деньги. Девочка потрясена. Мать берет одну такую спеленутую куколку и кладет в сумочку, но, видя, что девочка наблюдает за ней, кладет в сумочку всю коробочку от скрепок. "Чтоб потом перепрятать", - думает девочка. Она ненавидит мать за суетливый бег Христа ради от дачи к даче, когда деньги спокойненько лежали себе в известном месте. Мать готова была отнять у больных и умирающих, мать поедом ела ее за мобильник, а куча денег спала себе в коробочке. Жаль, что мать унесла ее с собой, она бы их посчитала непременно. Оставшись одна, девочка подумала, что история с дядей закончилась, считай, ничем, и ей теперь не надо предъявлять свой пакет с уликами. Хотя… Еще неизвестно… Пусть ждет пакет своего часа. Мать вернулась уже вечером. Она сказала, что дядя получил "неудобную травму", но без далеко идущих последствий. ("Жаль", - подумала девочка.) Мать уговорила "скорую", чтоб за живые деньги довезли его до Москвы.
- А что он обжег? - на голубом глазу спросила девочка.
- Между ног, - ответила мать. - И слегка пенис. Какое-то время писать будет больно.
- Потерпит, - сказала девочка.
- У тебя странные реакции. Ты принимаешь близко к сердцу эту чужую женщину, приблудную собаку, а родного дядю тебе как бы не жалко?
- Я его не люблю, - громко говорит девочка. - Даже больше - ненавижу…
- Это что-то новое в нашей жизни. С чего это вдруг? Что он сделал тебе плохого, кроме того, что вовремя спас от осы?
- Ничего, - пробормотала девочка.
- Стыдно! - закричала мать. - Он мой брат. С этим ты могла бы считаться… Этот парнишка, - никогда не знала, как его зовут, - оказывается, продал куртку, чтобы купить матери лекарство, ты наверняка на такое не способна.
- Но у нас же полно денег!
- У всех полно денег! - заорала мать. - Ты думаешь, у них нет? - Мать кивнула на дачу напротив. - Теперь учителя хорошую отметку просто так не поставят. На все такса.
- Ты за меня платила? - завизжала девочка, - платила?!
- Ты и так способная, - уже спокойно сказала мать, - и не верещи на весь двор. Просто взрослей и знай: такое есть тоже. Посмотри: никому не платят, а все в мехах. Все бедные, а буженину берут не ломтиками, а кусками. Но друг для друга - все бедные. И никто никому копейки не даст. У всех последние три рубля.
- Ты сама такая, - сказала девочка.
- Такая! А почему мне быть другой? Не хочу и не буду! Какие правила - такая и жизнь. Я заплатила за перевязку брата, отправила в Москву, и он мне теперь должен. А как же! Обещал вернуть через месяц. А отцу не скажу. Это моя заначка. А у него своя, думает, что я не знаю.
- Почему вы не разойдетесь? - спросила девочка. - Ты бы замуж могла выйти. Сама же говоришь, ноги длинные.
- От одного мужа впечатлений на несколько жизней.
- Ты веришь в другие жизни?
- Если бы их не было, люди давно бы кончились. Жизнь - сплошной безвыход. А те, которые в ней выходом обманывают, самые главные сволочи и есть. Нет… Где-то в другом месте - не на Земле - мы отдохнем, подзаправимся и возвратимся снова к оставленной блевотине. Этот круговорот дерьма в природе для чего-то нужен. - В глазах у матери ненависть острая, как отбитое бутылочное горлышко от шампанского. Как-то рвануло в руках у отца. Ощерившееся остряками, оно всех парализовало. Она тогда закричала и получила подзатыльник от матери. "Ты что, истеричка?"
"Как она может жить с такими мыслями, - думает девочка, - если не видит ничего хорошего?"
- Нет, - говорит девочка, - мир устроен не так. Хочешь, скажу как?
- Не хочу, - кричит мать. - Мне неинтересны чужие миражи.
- Это из-за папы? - спрашивает девочка.
- Ха-ха! - нервно смеется мать. - Много чести. - Но вдруг садится на стул и начинает плакать. Слезы бегут безостановочно, без капель, один нескончаемый поток.
Девочка идет к ней со страхом. Она не знает, как поступит мать. Может, полоснет ее мысленным горлышком или скажет какую гадость. Но мать, оказывается, маленькая, она помещается в руках девочки, а волосы матери пахнут уксусом, которым она их полощет. Девочка думает, как все точно - уксус. Именно уксус должен идти от маминой головы. Запахни мама чем-нибудь сладким, ванилью например, куда бы делся этот поток слез? Нет, все правильно: мама и уксус. Но мать уже сморкается, уже отталкивает дочерины руки.
- Все дело в том ребенке, - говорит она. - Та сучка отца на ней подловила. А он, хоть и сволочь, но не окончательная. Признал уродку.
Девочка вздрагивает. Она ведь знает, как они похожи. Значит, и она уродка, это точно, раз сама мать про это говорит. Почему-то ей не жалко себя, вернее, не так, конечно, жалко, но жальче ту, младшую, родившуюся не по правилам.
- Почему она уродка? - говорит девочка. - Мы с ней похожи.
- Никогда мне не говори этого! Никогда! - кричит мать. - Надо же такое сморозить! Ты красотка, а она кикимора.
Девочка молчит. Она хочет понять, что такого важного скрывается в этом непризнании абсолютно очевидного факта. Не все ли равно - похожи они или нет, если само существование той, другой девочки, не подвергается сомнению? А мать, оказывается, плачет опять этим же нескончаемо бесцветным потоком. И теперь девочка снимает с крючка полотенце и вытирает это плакальное лицо, а мать замирает в полотенце, потом по-детски два раза шмыгает носом и затихает.
- Включи чайник, - говорит она. - Я ведь сегодня ничего не ела.
Они пьют чай с сушками, которым сто лет.
- Он всегда приносит такие, - это мать об отце. - Которые уже на корм свиньям.
Нельзя ей позволить выруливать на ту же дорожку.
- Ты забыла, - говорит девочка, - у нас ведь есть суп и мясо. Хочешь, я отрежу тебе мясо с хлебом? Я так ела, с горчицей.
- Не хочу, - говорит мать. - Я бы сейчас съела манной каши. Детской, какую мне мама варила. Мне часто хочется такой каши. Но как подумаю: кипяти молоко, потом стой и помешивай, чтоб не пригорело, подумаю - и рублю этому желанию хвост.
- Ну, давай я тебе сварю, - предлагает девочка. - Ты мной только поруководи.
Лицо матери светлеет откуда-то из глубины, и не будь этой черноты вокруг глаз… Кстати, откуда она? Девочка не замечала на злом и кислом лице матери эти черные впадины под нижними веками, а вот возник в ней свет и осветил столько черноты, хоть плачь. Она наливает в ковшик молоко и ставит на плиту. Она думает, что черный цвет прекрасен без человека, сам по себе. И вообще цвет, запах, погода, природа, звук, мягкость и твердость - все это не может быть ни плохим, ни хорошим, когда оно отдельно от человека. Человек же все портит. Значит, что, мама портит черноту под глазами? Девочка запуталась, родился страх, и она едва не упустила молоко.
- А где у нас манка?
- В коробке, на которой написано рис, - говорит мать. - Я засыплю сама, ты не знаешь меры.
Мать достает коробку. Девочка смотрит на ее черные подглазья.
- У тебя ничего не болит? - спрашивает она.
- У меня болит злость, - отвечает мать.
И девочка думает, как мастерски мать убивает в ней жалость и беспокойство. Раз болит злость - значит, нечего жалеть. Нет ничего живучей злости. Почти бессмертная часть природы.
Она мешает густеющую кашу.
- Как дивно пахнет! - говорит мать. - В раю должны кормить манной кашей.
- Хочу в ад, - бормочет девочка.
Ее как раз слегка мутит от этого запаха.
- Положи масло. Половинку того, что на блюдечке.
Девочке кажется, что масло несвежее. Но это неправда. Его купили вчера. Она сама ходила в магазин.
- Долго еще? - спрашивает она мать.
- Закрой ковшик крышечкой, а сверху положи полотенце. Пусть потомится.