Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
– За просвещение! – Данила попытался встать, но мягкое кресло его не пустило, – до дна!..
Выпил – и окинул ресторацию новым взглядом. Зеленый змий интимно мурлыкал в ухо: посмотри, как чудесен мир!
Звенела музыка. Дамы, прекрасные все до одной, смотрели загадочно и призывно, лакеи сновали меж столов, жизнь вертелась, плясала, заманивала пестрыми цыганскими юбками.
Затухающий здравый смысл напомнил, что самое время выспросить друга о том, как он достиг таких высот в жизни, что эти лакеи… и вилки… и дамы… все ежечасно к его услугам.
Но сделать это надо тонко… изящно. Начать про дружбу и альма-матер, отметить, что старый друг лучше новых двух. Польстить, что Трубицын, как никто другой, понял его терзания… закрепить в пустой башке Жоржика мысль, что Данила умен… очень умен. И надежен! И лучшего компаньона, чем бы ни занимался Жорж, ему не сыскать. Выказать проницательность: он-то, Данила, сразу понял, что за этим Жорж и приехал. И только его… многословие? Нет, невежливо. Болтовня? Еще хуже… только его жизнерадостность и тем-пе-ра-мент, да-да, темперамент… и еще радость от встречи с другом… и дух школярского братства… не позволили перейти сразу к делу. А теперь – можно и нужно.
Можно. И нужно.
Эта проникновенная фраза за секунду пронеслась в голове, словно готовый, на бумаге написанный спич, и Данила почувствовал, что время пришло.
Прямо сейчас он скажет. Жорж будет обрадован и растроган.
Можно. И нужно.
– Есть тост! – сказал он.
– Жарь! – одобрил Трубицын.
– Можно! И нужно! – начал Данила, и тут предательский змий шепнул в ухо, да так, что листок с пламенной речью, на мгновенье мелькнув, сгинул, оставив вместо себя одну фразу:
– Можно и нужно выпить за милых дам! Стоя! До дна!
Последняя фраза прозвучала уж слишком громко.
Но поздно.
Данила стоял, стоял и Трубицын, и все кавалеры в зале уже поднимались с мест.
– За прекрасных дам! – гремело повсюду.
Дамы зарделись, а мужчины улыбались друг другу, как будто совершили что-то великое.
– А ты брат, не промах, – подмигнул Жорж. – Я и не знал, что ты у нас дамский угодник!
Вместо ответа он улыбнулся другу, и вечер нахлынул, закружил в объятиях, повел лабиринтами будущих злоключений.
***
Заказали шампанского. С этого момента вспоминания чуть сбивались.
Широкий бокал с чем-то пенным. Обильное декольте перед носом Данилы. Скрипка и звон монисто.
– Время пополнить кассу!..
Толстый палец Жоржа перед глазами. Адамова голова на перстне раскачивается и подмигивает.
Тут же, без перехода, огромная темная зала без окон. Гробы.
Домовины, обитые атласом. Простые из струганных досок. Строгие лакированные и помпезные с золотыми кистями. Крытые Андреевским флагом. Огромный, стоящий торчком, царь-гроб из красного дерева.
Меж гробов, как наемник Харона, лавирует Жорж. Зубы и белый глаз зловеще блестят в полумраке:
– Тссс! Время пополнить кассу!..
Скудный огонь свечи выхватывает из мрака венки, бросает на стены зловещие носатые тени.
– Мы грабим гробовщика, – рыдает от смеха Данила.
– Тссс! – шипит Трубицын и вилкой пытается вскрыть запертый ящик бюро. Мысль – откуда в похоронной конторе вилка?
– Марина Мнишек, – сообщает Данила, – первая в России стала есть вилкой…
– Тссс! – Трубицын вилкой же ему и грозит.
Обоим жутко смешно.
Выпала из памяти дорога: ландо? Конка? Пешком?
Зато отчетливо помнит холодный свой голос:
– Не называй меня Цапель!..
Проникновение в его жилище. Галантный, нетвердо стоящий Трубицын излагает квартирной хозяйке путаный комплимент.
Хищение из жестяной коробки от чая Данилиных сбережений…
Холодный ветер с залива, горячий шепот Трубицына:
– Брат Цапель, фортуной ты поцелованный. А в любви не везет – будет другое счастье…
***
Ватной и серой ночью, ближе к утру, Данила обнаружил себя за столом в дымном, низком, визжащем скрипкой, хрипло бормочущем голосами месте.
Кажется, шли бурьянами, кажется, были гнилые мостки без перил…
– В Пьяной гавани мы, где же еще? – удивился Трубицын. – Ты сам с фортуной целоваться решил!..
Кто-то сдал карты. Жоржик шепнул:
– Играй, брат. На новенького должно повезти!
Все взгляды остановились на нем. Из картежного словаря он знал одно слово:
– Я пас, господа.
– Этак дело не пойдет, – сокрушался Трубицын, уводя его от стола. – Голова дурная, с таким-то прикупом пасовать?
– Картам не обучен, – оправдывался Данила. – Шахматы. Шашки… Индийская игра го… ребусы…
– Ребус ты мой луковый! Куда же тебя, – Жорж стоял за спиной у Данилы, постукивая пальцами ему по плечам, как учитель музыки, выбирающий, к сопрано или альтам определить новую хористку.
– О! Сей момент! – и, потащил его, как буксир лодчонку, в дальнюю часть кабака.
Тут, на полу, на ковре с невнятным узором, расположились двое. Бородач в халате и феске и толстяк без сюртука, в манишке и манжетах.
– Кости, брат, – шепнул Трубицын, – для шахматиста – плевая вещь! Кидай, и всех хлопот.
– Господа, – обратился к сидящим, – прошу любить и жаловать! – и широким жестом швырнул в центр ковра несколько ассигнаций.
Здравый смысл, на мгновенье проснувшись, скорбно отметил, что Жорж швырнул на ковер новые сорочки, билет на галерку в театр и свежий альманах «Исторического вестника». Отметил – и растворился.
– Новичкам везет!..
Трубицын хлопнул его по плечу и исчез. Мадам Фортуна, пьяная и продажная, ждала его здесь.
Подобрав ноги, Данила кое-как угнездился на ковре, хотя колени оказались в опасной близости от ушей. Бородач, дружелюбно оскалив зубы, протянул кальян. Он вдохнул сладковатый дым и…
Мир завертелся. Свет будто стал ярче, дым ушел в потолок, а визгливая скрипка сменилась вальсом. В ритме вальса мысли Данилы стали легки, и он мгновенно нашел ответы на мучившие вопросы.
К примеру, Елена. Конечно, ее мистицизм – сущие глупости. Но милые глупости. Женщинам должно бояться мышей, бросать за околицу сапожок и охать, когда молодой месяц показался за правым плечом. И эти гадания, суженый-ряженый и прочая ерунда – лишь повод для невинного сердца сказать, как оно тоскует по настоящей любви.
А ты? – вопросило Данилу суровое альтер-эго, – что ты сделал? Она тебя прямо спросила: «вы меня любите?» а что ты ответил?
Данила вспомнил и застонал от стыда. Ответил он отвлеченно и свысока: «Что есть любовь? Овидий…».
О, жалкий червяк! При чем тут Овидий? Вот Жорж бы не растерялся: бухнулся на колено, усы растопырил и немедля выложил руку и сердце.
А может, Трубицын прав? Осада Елениной крепости. Катапульта… Парис. Что-то с яблоком. Или Троянский конь? Лазутчики… а ведь есть в этом что-то, если подумать…
Но думать мгновением позже стало некогда. Турок протянул Даниле коробку с костями. Окрыленные откровением о прекраснейшей Е., руки Данилы вдруг стали легки, движения – артистичны. Он встряхнул коробочку и…
Шесть! Пять! Шесть!
– Новичок? – завистливо спросил толстяк.
И понеслось.
Шесть. Три. Опять шесть. Фортуна вертела задом, строила глазки, кокетничала напропалую – но все же сдалась и подарила историку жаркий и пьяный поцелуй.
Спустя время Трубицын вернулся и нашел Данилу Андреевича в феске, с кальяном во рту и с солидной пригоршней монет. Рыдал раздетый толстяк, а бородач, уже в манишке, невозмутимо тряс банку с костями.
Жорж потянул друга «спрыснуть выигрыш», но бородач скомандовал:
– Играть!
Ему, Трубицыну, скомандовал.
– Ты кому тут, морда египетская, указываешь? – спросил Жорж.
– Господа! – к ним подскочил верткий, мелкий бес, – господа, тут не шумят, тут играют.
– Господин желает забрать выигрыш, – Трубицын указал на Данилу. – Господину довольно.
Бородач раскрыл бархатный мешок, перевернул. На ковер выпал желтый диск величиной с обеденную тарелку.
– Золото! – всплеснул руками толстяк. Он был похож на рыхлого, обиженного младенца.
– Захаб, – солидно подтвердил бородач. И добавил:
– Алтын!
Тяжелый, из литого металла круг со шкалой, испещренной мелкими знаками. С ажурными съемными дисками тонкой чеканки, насаженными на втулку. Крупный синий камень (топаз? аметист?) вмурован в центральную ось.