Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Еще бы – в таком-то жилете! Как можно по доброй воле влезть в эту штуку?
Шквал с берега взъерошил волосы. Ринат замер и щекой вжался в стену. Скрюченные пальцы добела вцепились в железо, а лицо из оливкового стало зеленым – еще секунда, и чувак бухнется в обморок.
Коля подскочил:
– Ты как?
– О’кей, – выдавил тот, – я о’кей, все о’кей, – и кивал, как китайский божок.
– Проводить тебя? – ляпнул Николай.
Но он обрадовался:
– Да-да, тут близко.
Еще бы не близко – семь шагов до борта, двадцать – до кормы. Так и пошли: слева Ринат, вжимаясь в стенку, справа Коля, заслоняя ему обзор на рябую воду.
У гальюна расстались – дальше сам как-нибудь разберется.
Николай вернулся в каюту. Хотелось жрать. Он прихватил консервы и пошел искать камбуз.
Камбуз нашелся по запаху. Он постучал и вошел, держа перед собой банки, как белый флаг.
На камбузе колдовала Ядвига.
– Дружочек, – каркнула старуха, – валите прямо сюда!
Николай поставил жестянки на стол – вернее, на школьную парту, неизвестно как занесенную на камбуз. Огляделся.
Рукомойник, пара кастрюль, пузатый начищенный чайник, мятый огромный бак с надписью «Питьевая вода», самодельная полочка, на ней – трехлитровые банки с лапшой и перловкой, фанерный шкафчик, дуршлаг на гвозде…
На столе – алюминиевые кружки и миски. Справа от рукомойника – раздаточное окно, выходящее в кают-компанию – крошечную, но с большим столом. Над оконцем – плакат с певицей Сандрой.
Сквозь окно виден кубрик. На диване сидит Ринат – без спасательного жилета, в тельнике. Цветастая косынка на макушке, морда нормального цвета. Улыбается, строгает какую-то деревяшку длинным ножом. Пират, как есть. С водобоязнью? Ну-ну.
Дробный топоток под столом. Ядвига споткнулась и выругалась:
– Псякрев! Кокос, не путайся под ногами!
Интересное имя для кота, решил Николай, но вместо кота показался кролик. Белый, а ухо – черное. Деловито обнюхал ему башмак и скрылся под шкафчиком.
Старуха склонилась над котлом; иссохший птичий профиль почти касался парящей жижи. Туристический примус «Шмель» испуганно пыхнул, когда смуглые пальцы, похожие на ветки, ловко вцепились в ручку регулировки.
Бежевая блуза с воротником-стойкой, застегнутая до последней пуговицы, с камеей на впалой груди, делала Ядвигу еще тоньше и выше. Полы черной юбки взлетали всякий раз, когда она стремительно поворачивалась.
Пахло варево грибами, хотя тут, в гавани, грибам взяться было решительно неоткуда.
– Мамаш? Долго еще? – башка Боцмана просительно засунулась в дверь, – о, и ты тут, – подмигнул Николаю, – а что, жаркое сегодня будет?..
Ядвига выпрямилась и вскинула бровь. Сверкнули ледышки глаз. Седая коса, обернутая вокруг головы, блеснула серебром, давая недобрую иллюзию движения, будто на лбу у старухи прикорнула змея.
– Сгинь, холера, – сказала она спокойно.
Башка Боцмана исчезла.
Из обширных юбочных складок старуха извлекла спичечный коробок, открыла, достала травку и поднесла к носу, будто собираясь заложить понюшку табаку. Но передумала: сухие крепкие пальцы растерли щепоть и швырнули в кастрюлю.
Примус взволновано чихнул, варево булькнуло, и на камбузе запахло щами: свежими ленинградскими щами на крепком курином бульоне, с похрустывающей капустой и деликатной оранжевой искрой тонко потертой морковки. Николай сто лет таких не ел. Слюнки так и потекли.
– Дружочек, – глубокий голос тетушки Борджиа звучал, как рында. – Просите товарищей жрать…
В слове «товарищи» звучала издевка.
Тая
Санкт-Петербург, 1907 год, весна
Скрип-скрип перышком по листу. Стук-стук сердечко. Куда так стучишь, окаянное! Учитель услышит, погонит к доске – только и ждет, кого сцапать.
Жарко. Воздух в классе густой, как кисель. И окна закрыты, чтобы ни муха, ни корабельный гудок, ни вжиканье точильщика во дворе не отвлекали воспитанниц от занятий.
Шерстяное платье промокло подмышками. А пальцы потолстели, еле шевелятся.
Последний урок.
Соня Бузыкина на второй парте ртом, как рыбка, воздух хватает. Ее платье тонкое, из дорогого сукна. Подмышками сухо, а белоснежный воротничок не стоит вокруг горла колом, норовя придушить.
Соню в гимназию возит бонна, перед этим, конечно, напоив какао с бламанже. А у Таи на завтрак – пара печеных картошек.
Здорово бы один день прожить так, как Соня. Но только с утра.
Потому что ни бланманже, ни мороженое не променяет Тая на весенние вечера, когда прочие гимназистки сидят по домам или гуляют под ручку в двориках за оградой…
А Соня, глядите: ротик открыла, а вдохнуть не может. И глаза закатились. Сомлела.
Ей можно, она создание нежное. О том ее папенька сразу предупредил.
Отец Сони – из попечителей. Поэтому нежное создание историк сейчас поручит заботам классной дамы, а создания обычные останутся здесь, в духоте.
Дверь хлоп! Это учитель с Сонечкой вышли.
Класс зашумел, запищал. Стук парт, возня и смешки. Можно встать и вздохнуть полной грудью. Даже стены как будто раздвинулись.
– Ай! – кто-то больно дернул Таю за косу.
Обернулась – девочки с задней парты в окошко уставились.
Тая смолчит, не впервой. Она же не нежное создание. Села на место – глядь, на доске уже кто-то вывел мелом заглавное «Е» и стрелой пронзенное сердце. Ух, историк рассердится!
Дерг! – и хихиканье за спиной.
Слезы на глаза, до чего обидно. Но Тая не обернется. Потому что она не только не нежное, но еще и бесплатное создание. И учится здесь благодаря заботам таких, как Сонечкин папа.
Если бы не голос, то в гимназию ее, конечно, не взяли бы. «Так ангелы божии поют», говорила мадам попечительница, поднося платочек к глазам. Когда Тая поет, так мало значат щипки да придирки; есть только голос да вольное небушко, и ни гимназистки, ни учителя над ней не властны.
– Продолжаем! – это историк вернулся.
На секунду застыл, глядя на доску.
Замер и класс. Тая видела, как напрягся затылок учителя – сейчас закричит! На всякий случай даже дышать перестала.
Небрежным жестом он стер с доски:
– Открыли тетради…
Ух. Отлегло.
Душно. Чуть-чуть потерпеть. Бисером влага над верхней губой. От старания облизнулась – соленая. И этого от вкуса будто бы раздвоилась.
Одна Тая остается на месте и неуклюжими пальцами выводит в тетрадке. Другая мчится, как резвый дельфин, ныряет в аллейку под старыми липами, юркой рыбкой скользит по тропе до самого моря. А на причале-то как подпрыгнет, как плюхнется воду! И брызги летят во все стороны…
Томно-то как. А учитель бубнит и бубнит. Ничегошеньки не понятно.
Как же его называли смешно? Цаца? Нет, Цапель. И любовь у него, девочки шептались. Такой скучный, и вдруг любовь… голову наклонил, губу нижнюю выпятил. Точно, Цапель…
Как жарко… совсем нечем дышать…
– Ай! – от неожиданности Тая пискнула на весь класс.
Опять девочки. Дались им Таины косы!
Историк замолчал и уставился на нее.
– Смирнова? Извольте встать!
С полыхающими ушами Тая поднялась.
Тук-тук-тук – сердце колотится часто, а движения почему-то замедлились, будто воздух в самом деле превратился в кисель. Она едва слышала, что ей говорят, звуки доносились издалека…
– …должно быть, хотите продолжить урок? Будьте любезны, я с удовольствием…
Перед глазами плыло, и в наползающем розовом мареве Тая увидела, как государев портрет на стене насупился, посмотрел на нее с презрением.
Только бы не сомлеть.
Она не Сонечка, классная дама будет кричать, и мадам попечительница…
– …считаете допустимым перебивать педагога, кричать, как дикарка…
Не сомлеть…
В розовом мареве проступила мадам попечительница – шумная, с жемчужной ниткой на белой толстой шее… смотрит укоризненно, как государь на портрете…
Не сомлеть…
В глазах потемнело. Вздох – но воздуха нет, есть кисель, а рыба не может дышать в киселе.
А-ах!
Выдох.
Темнота навалилась мягко, Тая стала вдруг очень гибкой – и не упала, а мягко и плавно стекла: под парту, на пол, в обморок…