Всего за 309.9 руб. Купить полную версию
Лишь однажды распахнулись ворота негаданного, да и то на минуточку, на чуть-чуть. В шкафу лежит камушек напоминанием о том дне…
А что до пошлых страстей, так это когда некто низенький, круглый, да еще с фамилией Мякишев декламирует Фета и шепчет, что никогда так сердце не трепетало, послушайте – здесь и вот здесь. Так это не то совсем. Божечки, до чего же не то!..
А в бесконечных эфирах плавают духи. Тянут, как Мойры, нити судьбы белозубые цыганки. За грош да браслетик серебряный рассказывают такое! Куда там кругленькому Мякишеву с его сердцебиениями. Им и поверишь: в дорогу дальнюю, в страдания неземные, в страсти запретные да белое пламя, за коим – могущество до доски гробовой.
И кто теперь вспомнит, что первый порыв пройти зеркальным коридором в остывшей баньке на даче у Зиночки Михельсон был по столь нелепому поводу: взглянуть, покажется ли меж зеркал негероический фас, владелец которого, смешно вспоминать, на целое лето поселился в Нориных снах?
Но вспыхнули свечи по краям зеркал. И будто бы факелы заполыхали в лабиринтах подземной пещеры. Глянули на Нору глаза иные. И голос, словно бы из глубин, все силился что-то сказать, да не смог…
Визжали они так, что проснулись все лахтинские дачи. Нора – от страха с восторгом, Зиночка – за компанию. После украдкой вернулась в ту баньку да подобрала в каменке уголек. Показалось, что светится. Камешек синий – ее талисман, и еще альбом, но нет там стихов да открыток, в нем – иное…
Топот босых ног в коридоре.
– Мамзель, тут к вам-с. Эта… – Федька, сын здешней кухарки, высунулся из-за ширмы и скорчил плаксивую рожу.
Нора вздохнула. Работать, опять работать…
– Впусти в приемную. Скажи, благоволите, мол, подождать. Госпожа закончит обряд и будет.
Голос у Норочки тоненький, звонкий. Таким только с булочником разговаривать. Для клиентов другой.
Голова пропала. За дверью послышалось:
– Мамзель наряжаются. Обождать надо.
Вот чучело конопатое! Все перепутал. Впрочем, и в самом деле надо одеться.
Остановилась у шкафа, задумалась.
Но как же славно, что город соткан не только из сумасшедших, но и из тех, кто желает сойти с ума…
Что же надеть? А, не все ли равно. Если клиентка так рано приперлась, хоть в халате выйди – ей ладно будет.
Видать, припекло.
***
Гостья ожидала в кресле, испуганно косясь на портреты. Еще бы. Они – венец Нориной изобретательности.
А шельмец ловко изобразил! Нора прикусила губу, чтобы не улыбнуться, и прошла к столу.
Эта клиентка всякий раз приходила в шляпке с вуалью, «дабы блюсти инкогнито». Божечки, да хоть в гардину ты завернись, тебя увидишь – век не забудешь. Сама, что твой дирижабль, идет, как гусыня на выпасе, все вперевалочку, шлеп да шлеп.
Вуаль у нее. Инкогнито она. Перчатки можно закладывать, что сейчас будет реветь.
Нора бросила на гостью проницательный взгляд. Та сжалась. А она почувствовала себя великаншей, хотя и ростом, и уж тем более статями, мадам превосходила ее раза в два. Но здесь, в своем царстве, была Норочка госпожой.
Водрузила на стол хрустальный шар и принялась зажигать свечи.
Приемную свою она обожала. Все здесь было красиво, таинственно и пугающе: от портретов на стенах до реторт с загадочным содержимым. В склянках с притертыми крышками хранились снадобья, по большей части купленные в зеленной лавке – но клиентам знать о том не положено. Колокольца над дверью позвякивали от движения воздуха, а тяжелые шторы даже в солнечный день дарили необходимый для таинства полумрак.
Более прочего гордилась Элеонора умением увидеть магическое в простом. То, с каким благоговением брала она в руки ветку полыни, сломленную во время случайной прогулки, любовно рассматривала сушеные репья, снятые с дворового пса, заставляло и клиентов относиться к предметам с почтением и опаской.
Вот лорнет с обломанной ручкой – ах, знали бы вы, при каких обстоятельствах треснул стержень слоновой кости! А этот камень в полночь, в грозу, был отколот с надгробия чернокнижника Брюса…
Зажгла последнюю свечу и обратила взгляд на клиентку.
Эх, не с кем было держать пари. Озолотилась бы! Сейчас заревет.
Дирижабль не подвел:
– Вы не представляете, – произнесла мадам дрожащим контральто, – какой сон я сегодня видела! Сам! Сам пришел!..
– Я ему говорю, проходи, милый друг, садись за стол, под образа, а он не идет… и бочком так, знаете. С краешку-то присел. На табуреточку. На та-бу-ре-точ… – всхлип, еще один, и вот уже ниагарский поток изливается в декольте.
– На табуре… точ… кууу….
– Молчите! – зычно приказала Нора. – Здесь говорят только духи!
С клиентками – только так. Голосом низким, идущим будто из живота. Чем гуще голос – тем пуще верят.
Мадам испугано вжалась в кресло. Возник носовой платок, жемчужины на белом зобу перестали дрожать.
Все. Клиентка готова.
Нора взяла хрустальный шар и прикрыла глаза.
– Вижу огонь… вижу боль. Дым… треск! – Нора закатила глаза, – смерть! – и взглянула в упор на клиентку.
Гусыня сидела, ни жива, ни мертва: полные щеки побледнели, в глазах застыл ужас.
– Прошлое… совсем близко… дым. Вчера! – сказала Нора.
– Батюшки, – прошептала клиентка. – Истинно! Был пожар, был, с утра дымило еще, я-то Агашке и говорю: ты белье-то хоть бы сняла, провоняет белье-то дымом!.. а потом-то узнала, что это в гавани…
– Тише! – перебила Нора. – Слушайте!..
Мадам испуганно замолчала.
Нора прикрыла глаза и продолжила сеанс.
Вдовы были любимой ее клиентурой. Ведь не только сильным мира сего требуются услуги провидцев. Знать свою судьбу охота и тем, кто помельче плавает. К услугам особ светлейших – господа Папюс да Филипп, а мещанок приветит она, Норочка.
Для вдов вызывала почивших супругов, и редко какой дух не упрекал жену в давней интрижке.
– Все знаю, – вещала она, – отсюда мне все теперь видно!..
Вдовы краснели, зарывали в ладони лицо и оставляли гонорар, чтобы госпожа медиум как-то задобрила, что ли, недовольный дух дорогого покойника.
Сегодняшняя клиентка, хоть и была изрядной плаксой, нравилась Норе – платила исключительно щедро. И, как обычно, покинула ее в счастливых слезах облегчения.
Богатая нервная вдовушка – побольше бы таких…
Только мадемуазель раздвинула штору, чтобы полюбоваться, как дирижабль поплывет по улице прочь, как услышала за спиной деликатное «кхе-кхе».
***
Господин был с усами и в черном. Будь она хоть капельку суеверной – сочла бы за дурной знак. Но предрассудками не страдала – предложила клиенту сесть, и сама опустилась напротив на низкий пуф.
Оба молчали.
Из открытого окна потянуло конским навозом.
Что ему надо?.. На священника не похож. Хотя однажды к Норе и батюшка забредал, хотел провести с ней обряд экзорцизма. Пол-самовара чаю выкушал и фунт пастилы. Бесов не обнаружил.
Гость, устроившись в кресле, с любопытством изучал комнату. Особо портреты разглядывал. Усмехался.
Нора поджала губы.
Здесь не шутят. Здесь почтительно внимают духам. Что бы ни требовалось черному господину, она сдерет с него вдвое, чтоб не хихикал без повода.
А клиент солидный; осанка, взгляд… кошелек, небось, набит туго. Зачем пожаловал? Чутье подсказывало, что лучше дождаться, когда посетитель сделает ход.
Наконец, он созрел.
– Мадам, – начал он.
– Мадемуазель, – уточнила Нора.
– Мадемуазель? – господин просиял, – так это же совсем другое дело! Я уверен, вы меня поймете.
Нора достала папироску, вставила в мундштук и закинула ногу на ногу. Гость ястребом метнулся подносить огонек.
– Мадемуазель, я безнадежно влюблен. Предмет моего обожания зовут…
– Не надо имен, – перебила Нора. – Духам они без надобности.
И потянулась к хрустальному шару.
Незнакомец крякнул. Достал бумажник:
– Сударыня, у меня к вам дело. Маленькое дельце, только смиренно прошу духов чуть-чуть подождать.
Нора хотела было обрезать нахала, но… промолчала. Бумажник действовал на нее успокаивающе.