We have everything prepared for you. We hope that you will feel very well by us. Your friend Ewald and his parents and sister!»
Боясь, что Билли войдет в комнату и убедится в смехотворности папиного английского, я поспешил сунуть свою писанину в конверт. Билли не так сдержанна, как я: она стала бы хихикать. Папа бы обиделся, а мне пришлось бы писать все заново.
До воскресенья не случилось ничего примечательного. Разве что мой день рождения… Впрочем, мои дни рождения достойны упоминания хотя бы потому, что я никогда не получаю радости от подарков. На этот раз папа подарил мне стопку книг (по астрономии, о расщеплении ядра, четыре тома про растения, книгу о родине и наскальной живописи). Мама преподнесла летний костюм (младенчески голубой, в белую полоску, выдерживающий машинную стирку). От бабули я получил шесть трусов и маек (большего, чем я ношу, размера), от бабушки — шесть пар носков, на два размера меньше, чем надо (она забывает, что я расту и прошлогодние башмаки мне уже не годятся).
Научные книги, прямо скажем, мне безразличны. Костюм — неважно какого цвета. Носки и белье для меня — просто мусор. Зато подарок Билли, признаюсь, меня обрадовал. Она подарила каталоги всех известных бутылочных этикеток. Билли купила их у Ирены Тушек, испытывающей в данный момент жестокий финансовый кризис. Но и от этого подарка было немного не по себе. Он наводил на размышления, На каждой второй странице каталога стоял жирный штамп: «Оскар Тушек». Так зовут брата Ирены. Может, этот Оскар подарил каталоги Ирене или по той же, что и она, причине продал их? Можно ожидать, думал я, прихода к нам смущенной Ирены, потихоньку стянувшей эти каталоги у брата и теперь умоляющей их вернуть, а то ей дома зададут жару. Но это только догадки.
Да, еще… До наступления знаменательного воскресенья мы получили табели. Папа нашел их нормальными и подарил Сибилле за каждую пятерку десять шиллингов, за четверку — пять; мне — по той же таксе, оговорившись, что он в принципе против поощрения деньгами, но поскольку все так делают, то не хочет быть исключением.
Мама печально взглянула на мою тройку по английскому и тихо вздохнула. А табель Сибиллы ее разозлил. Там были круглые пятерки и только по рисованию — четверка.
— Это несправедливо! — закричала она. — Настоящая подлость! Учительница рисования что-то имеет против тебя. Подумать только — так испортить табель!
Должен признаться (да и она сама с этим согласна), у Сибиллы никаких способностей к рисованию. Какого труда стоит ей каждая линия! Да еще после всех усилий эта линия выглядит как полоска меха: вся в мелких штрихах. Так что четверка для Билли — просто подарок.
Я заметил, у Билли испортилось настроение. А мама продолжала:
— Осенью пойду к учительнице рисования и спрошу, что она имеет против тебя.
— Не смей! — закричала Билли, — не будь смешной!
— Нет, посмею! — упорствовала мама. — По такому смехотворному предмету иметь четверку! Возмутительно! Она портит табель!
Билли так и подскочила:
— Ты ненормальная. Трясешься над пятерками, как шаман над резиновыми галошами! — и выскочила из комнаты.
Мама удрученно посмотрела на меня. Ее лоб сморщился, губы дрожали.
— Что она имела в виду? При чем тут резиновые галоши?
Я пожал плечами и сказал, что не понял последних слов Билли. Лицо мамы разгладилось, уголки губ поднялись, и ока проговорила почти мягко:
— Понимаешь, Эвальд, она рассердилась, потому что сама недовольна четверкой. Только не хочет этого показывать. Из гордости. Но я знаю Билли! Поверь мне, она честолюбива!
В такие минуты мне жаль маму. Так не понимать происходящего! Бедная она, бедная!
В знаменательное воскресенье, второе после окончания учебного года, все шло кувырком.