Хофи. Удивительно, как она… как ее голос подходит к кассете в качестве звукового сопровождения. На экране красивый минет, и когда я в это же время услышал голос Холмфрид, меня торкнуло. У меня встал еще лучше, почти не пришлось ему помогать: несколько захватов - и я уже выжимаю из него. В этот момент я думаю о ней. Эта порция предназначалась ей. Я рассматриваю скомканный клочок туалетной бумаги, брошенный на пол. Хофи…
* * *
- Хлинчик, у тебя все в порядке? Ты у меня сегодня какой-то притухший. Ты вчера поздно вернулся? А куда ходил?
Мама сидит за столом в гостиной и, кажется, мастерит рождественские открытки. Она записалась на курсы в Художественном институте. Я повернут к ней спиной, сижу в глубоком кресле и для разнообразия смотрю тот телевизор, что стоит у нас в гостиной. Показывают какие-то клипы. Звук у меня поставлен на минимум, и я слышу, как в стакане шипит кока-кола. Я слегка поворачиваю голову и говорю куда-то в сторону комода с фотографиями в рамках. Моя фотография с конфирмации: интроверт с молитвенником (каким-то образом им удалось сжать мои руки на книжке всего на одну секунду, а потом книжка шлепнулась на пол). А также фотография с конфирмации сестры Эльсы: закос под взрослую, грудь под белым балахоном, совсем как невеста без жениха. И старая черно-белая папина фотография. Зачем она держит ее здесь? Можно подумать, что он умер. Ну да. Так много раз напивался мертвецки. Я отвечаю, глядя на себя-интроверта:
- Просто в бар, ну как обычно.
- А в какой бар вы ходите? Сейчас столько всяких новых мест появилось, я уж перестала за этим следить.
Разговаривать мне влом. Но и телевизор смотреть как-то неохота (Стинг). И потом, мне надо было попить кока-колы, потушить сигарету. Так что я говорю:
- Ага.
- Я как-то совсем выпала из этого, просто невозможно за всем уследить.
Тут меня осеняет; я разворачиваюсь в кресле, кладу ноги на подлокотник:
- А вы с Лоллой разве никуда не ходите?
- Вообще-то ходим. Она меня недавно водила в такое место: "Двое и две".
- И что? Вы там так и были вдвоем?
- Да, но она там многих знает. Мы так хорошо повеселились. А еще там играли хорошую музыку, ну знаешь, в общем, из эпохи диско. Мы натанцевались просто до упаду.
- Вы с Лоллой? Ты с Лоллой танцевала?
- А разве сейчас танцуют обязательно с кем-то? Просто танцевала вместе со всеми.
- Жалко, я это пропустил.
- Да. Я, наверно, так много не танцевала с той поры, как мы с твоим папочкой были помоложе. А скажи мне…
- От него, кстати, никаких вестей?
- Да что ты! Он мне уже давно звонить перестал. Вот твоя сестра его недавно встретила в магазине "Кьёргард", говорит, он держался молодцом.
- А я слышал, что он упал.
- Да? И кто тебе это сказал? - И смотрит на меня.
- Трёст.
- Да что ты говоришь! Вот тебе и на! А я-то думала, что он… А как же Сара?
Смотрю в телевизор. Там Бьорк (ц. 190 000). Тянусь за дистанционкой и усиливаю звук. "My name Isobel. Married to myself". Текст хороший. Видеоряд приторный. Выжидаю паузу, затем отвечаю:
- Не знаю.
- Подумать только! А ведь он так далеко пошел!
- Скорее, пополз.
- А ты не посчитал бы за труд поговорить с ним?
- Почему ты держишь там его фотографию?
- Твоего папы-то?
- Да. Чтобы все думали, что он умер?
- Зачем ты так говоришь?
Я слышу, как она кладет ножницы на стол, снова поворачиваюсь, смотрю на нее. А она на меня.
- Фотографии людей на комодах держат только тогда, когда с ними что-то случилось: или этот человек родился, или конфирмовался, или помер.
- Хлинчик, не говори так. Твой папа - часть моей жизни. Для меня это незабываемое время.
- Непросыхаемое время.
- Не надо об этом сейчас, ладно?
- Вот и пойми этих женщин! Вы всё так быстро прощаете и забываете. А как же Лолла? Ей-то каково, что у тебя в гостиной его фотография?
- Лолла? А что она должна на это сказать?
- Ну, разве она не…
- Что "не"?
- Да ничего. Разве она не знает обо всем? О нем?
- Что-то ты сегодня какой-то угрюмый, Хлинчик. Тебе хорошо? Ты уже ел? Креветочный салат в холодильнике.
Я опять поворачиваюсь к телевизору:
- Да, знаю.
На экране какая-то моржовая хрень, какая-то неизвестная мне команда в гидрокостюмах в облипочку. Какой-то такой клип.
Мама:
- Слушай! А ведь мне Холмфрид сегодня звонила. Я сказала, что ты спишь. Она просила тебя перезвонить.
Святый Халлдоре Кильяне! Так у нее и мамин телефон есть!
- Ага.
- Слушай, а Холмфрид - она не дочь Пауля, ну, того самого Палли?
Я поднимаюсь и подцепляю с пола пузырь с кока-колой:
- Да, там не обошлось без Пауля.
- Что?
- Я говорю, какой-то Пауль там точно постарался. Она дочь какого-то Пауля. Зубного врача.
- Да-да, вот именно. Палли Нильсов. Лолла у него в свое время работала.
- А?
- Да, работала у него в клинике. А Палли - он такой компанейский… Ведь хорошая девушка?
- Да, да. У нее в носу камушек.
- А как же еще! Вот Палли тоже всегда был таким.
- Что?
- Ее отец. Он такой веселый…
- Ну да…
Я выбрасываю бутылку кока-колы из гостиной. Черт, какая-то слабость во всем теле. Никотиновое голодание. Надо будет выкурить еще одну. Я снова вплываю в гостиную, держась за бутылку кока-колы, как за спасательный круг. Отрываю от стола пачку сигарет Вряд ли я смогу взять еще и зажигалку, но собираю остатки сил. Сильно сомневаюсь, что меня хватит на путешествие к себе в комнату. Один звук со стороны мамы - и я не смогу взять старт. Штормовой ветер в семь баллов мне в лицо (а мотор заглох) посреди ковра, и она говорит:
- Знаешь, я забыла тебе сказать: Лолла хочет остаться у нас на Рождество.
Смотрит на меня. Я напрягаю все, что можно, и все, что нельзя, чтобы со скрипом повернуть к ней тугую голову. Она ждет, пока мои глаза не встретятся с ее.
- Они на Рождество собираются вернуться, ну, хозяева квартиры, где она живет, и я на время пригласила ее к нам. Недельки на две, не больше. Так у нас веселее будет, больше народу. Ты не против?
- Нет-нет. Лишь бы покурить принесла. И побольше.
- Ну уж нет, на Рождество здесь никакой травы не будет. Надо нам это дело сбавлять.
- А что ей хочется в подарок?
- Лолле? Вот это вопрос.
- Наверно, фотографию папы. Нет, твою фотографию.
- Подари ей лучше свою. Ты ей нравишься.
- Или трусы. Как ты думаешь, те, которые ты покупала в "Бонусе", у них еще остались?
- Там же были только мужские.
- Вот именно!
- Хлин!
- Берглинд!
До комнаты я добираюсь своими ногами.
Катарина - венгерка. Она живет в Будапеште. Я набрел на нее в интернете. Наша связь длится уже семь месяцев - у меня так долго ни с кем не было. Я смотрю на нее. На ее фото. Она брюнетка, по типу как Сандра Баллок (ц. 3 900 000), только нос поменьше и щеки покруглее. Она прелестная. Лестная. Милая. Прекрасная. Шикарная. Клевая. Офигенная. От нее уже три дня не было ни строчки, и вот сейчас:
"Hi Hlynur!
I am terribly sorry that I have not spoken to you for some time now. There have been examins in my school and I have been terribly buisy. But. everything went well, J hope at least, and now we have vacation soon. What are you going to do for Christmas? I will go with some friends to Vienna. Yes, I know the Ritz-club. It is not my type of bar. They play punk rock. Maybe you have friends who like this kind of music. Have you heard the new Oasis record? I like it very much. Hope you have fun on the weekend. I have to be home and study. The last examin is on monday. Until next time. - Kati".
Я снова зацепляю ее фото. Я смотрю на нее. Она - просто обалдейшн. Кати предстает передо мной в чем-то таком венгерском княжеском, в комнате в старинном доме. Желтые степы, окно, может, дерево. Больше я не вижу. У меня нет воображения. Я снова поворачиваюсь на стуле, переключаю на Си-эн-эн, телетекст. Погода в Будапеште: переменная облачность, 2 °C. Выкуриваю две сигареты. Снова зависаю на ее странице, еще раз пробегаю глазами информацию: Катарина Хербциг. Род. 23.07.69. Студентка. Учится на отделении какого-то маркетинга. Живет с родителями. Катарина. Кати. Кати. Кати.
Звонит телефон. Просто, как звонит телефон.