- фу! Что ты вынул? Ты что, украл у него носки? Эй, Хлин, чего тебе ваще надо? Ты ваще нормальный?
- Больше нет. Я сегодня сменил сексуальную ориентацию. Ты до сих пор не знаешь?
Холмфрид уже спустилась на следующую лестничную площадку и глядит на нас.
- Что такое?
- Ничего. Просто Хлин Бьёрн сменил сексуальную ориентацию.
Она пожирает меня взглядом, а я изо всех сил напрягаю свои глаза, чтоб она не сожрала их без остатка. Оставьте мне немного белка. Она улыбается и поворачивается к подруге за 1490:
- Да это так, одна из его сентенций.
Это "продолжение вечера" у Хёйка Хёйкссона, фаната Talking Heads, - полное бездурье. То есть никакой конопели не предвидится. Однажды я попал на одну такую же тусовку, и там была актриса, какая-то театральная каравелла, которая, войдя, сказала: "Друг мой, зачем привел ты меня в сей ужасный дом?" Вот оно как бывает. "Burning Down the House". Над диваном какое-то надругательство над холстом в рамке, которое, наверно, стоит бешеных денег. А под ним на диване - не вяжущие лыка рио-трио ностальгируют по времени, когда они были скаутами, Гив ас э брейк. В кухне визгливо хохочет женщина, словно пытаясь доказать, что ее стоит оставить в живых. Я решил глянуть на нее. Это омужонка. Ц. 10 000. Я откидываюсь в кресло рядом с каким-то "цимбалистом", напротив одного cпилберга местного разлива, который озвучивает потрясную идею нового киносценария. Про инопланетян, которые прибывают на землю в контейнерах.
- …а мы еще не знаем, что в это время они раздобыли машину и снова гонятся за ними. И тут-то - хоп! - оказывается, это космический корабль. Как космический? А вот так. Ха, ха. Ну знаешь, корабль. Космический. И они уплывают, да? Нормально, да? Нормально!
Цимбал говорит "да", но тут его неожиданно успевают одамить и увести прочь. Нет!.. Тогда спилберг поворачивается ко мне. Ему осталось обсудить "финансовые дела" своего предполагаемого фильма. Руби-Тьюзди! Мне влом говорить с людьми - вот так, наедине. В четыре уха, и все такое. А он смотрит мне прямо в глаза. Не надо смотреть мне в глаза. Лучше бы он сразу вогнал в них булавки, Я выстреливаю сигнальной ракетой.
- Эй, Хофи!
Ее лицо оживает, словно на кукурузные хлопья налили молока. Оно тихо булькает, когда Хофи подходит. Прошу у нее закурить, хотя у меня у самого есть. Эвакуация. Она присаживается на подлокотник. Спасательный вертолет. Операция тщательно спланирована. Я госпитализирован.
Мы идем по улице Лаунгахлид. На часах 600. До рассвета еще целых пятьсот лет. Может, церковь на Хаутейг. К тому времени станет достопримечательностью для туристов? Американцы в шортах в парниковую жару читают в путеводителях и смотрят наверх: "That’s really amazing!" - и японцы со своими фотоаппаратами. Мы с Холмфрид идем домой. Еще одна поездка на природу - на улицу Бармахлид. Домой, к диванным полям, вечно меняющему цвет блаженному царству. Когда вернусь домой в долину сна… Похоже, спать я буду у нее. Она берет меня под руку. Нет! Не катит. Навстречу может проехать автомобиль, свежепроснувшиеся глаза за рулем, и мысль: "А-а, Хлин Бьёрн с этой…" Никогда не бывает, чтоб к этому относились нейтрально: просто двое невинных идут по делам. Два плотника идут на работу. Не-ет. Вечно эта рука на тебе, над тобой, обвивает тебя. И взгляд - такой искренний. Словно пациент на операционном столе пытается поймать взгляд хирурга. Это всего лишь операция. На самом деле к презервативу должны еще выдавать дополнительное снаряжение: халат, резиновые перчатки, сеточку на волосы, маску. И все расходятся по домам с маленькими медицинскими сумочками, ночными наборами. Белую простыню с дыркой - на даму.
Клиническая операция. И никаких чувств, кроме чисто телесных ощущений. Женщины!..
- А ты что, действительно украл у него носки?
- Да. Только один. Он такой одиночка, я подумал: зачем ему пара?
- Знаешь, по-моему, с этим ты палку перегнул.
- Конечно. Палку лучше кинуть. Тебе это будет приятнее…
- О чем это ты?
Она велит мне снять ботинки. Ну-ну… Может, мне и очки снять? Я семеню по паркету, словно гомик. Она не войдет в гостиную, пока сперва не зайдет: а) в ванную; б) в спальню; в) на кухню. Она кричит оттуда: не хочу ли я чаю? Я соглашаюсь - чтобы не говорить "нет" - и проверяю пульт управления телевизором. Три неподвижные заставки. В каком обществе мы живем?! Выключаю. Она приходит, переодета в домашнее: симпатичные широкие фланелевые штаны и верх от пижамы. Обманули. Гамбургер в рекламе и то, что тебе дают в пенопластовой коробочке. Она ставит поднос (Вот, поднос. Это на нее похоже) с чайником и двумя чашками на стол, зажигает свечки, гасит свет. Потом примостилась рядышком со мной и говорит:
- Надо немножко подождать: он очень горячий.
- Да, конечно. А то, не дай бог, обожжешься.
Боже, что я говорю! Я - уже не я. Я говорю это - всерьез. А мог бы сделать так, чтобы все звучало как издевка.
- Ты мой новый чайник уже видел? Мама с папой подарили.
- Не-а. А… Где они его покупали? За границей?
- Да, они только что вернулись из Мексики.
- Ага.
- А ты в Мексике был?
- Нет.
Наверно, мне надо было спросить: "А ты?" - но мне это не катит. Да и не нужно.
- Я с ними ездила в прошлом году. Это что-то совершенно особенное. Там все так…
Продолжение я пропускаю. Хофи в гостинице. Хофи на пляже. Хофи загорела. Хофи с перевесом. Хофи в "Дьюти-фри". Я пытаюсь проявлять интерес. Спросил, не отравились ли они тамошней едой. Да, у мамы приключилось расстройство желудка. Я пытаюсь держать разговор на мамином расстройстве, улыбаюсь, преисполнившись внутренней радости (чувствую, как вокруг меня плещутся теплые и мягкие, средней густоты, материнские экскременты), но замечаю, что это не к месту. Хофи - стрейтер и не станет смеяться над поносом своей матушки. Святый Халлдоре Кильяне! Что я здесь делаю?!
- А тебе никогда не хотелось в Мексику?
- Нет.
Я уже и так в Мексике. Мне домой охота.
Я тянусь к чайнику и наполняю чашку. Лучше чай, чем треп. Она наливает себе, я смотрю на свечку, потом на нее. она на меня, а потом мы начинаем. Вдоль по морю, морю чайному, отчаиваем, отчаливаем.
Прихлебывание из чашки - плеск волн, и белочайковые думы в дымящихся струях кильватера, туманно-темное море златочайное - смех в легкие, горячая ухмылка в желудок, и горизонт далеко на краю чашки, и белоснежные кипящие волны твайнинга ласкают щекинг.
English breakfast by the sea. You love me and I love tea. Да, да. Прекрасно.
Холмфрид Паульсдоттир. Я просовываю язык куда-то между этими буквами. В ее имени. Между "м" и "ф". (Я не решаюсь засунуть язык в отчество.) "М" и "ф". Она так целуется. Мягко и филигранно. Мы тремся щеками. Я хочу напомнить, что у нее в носу камень. "Ты о него оцарапался?" - "Нет-нет". Она улыбается. Мы улыбаемся. "I’m caught between a rock and a soft place". Джаггер под Рождество дома, и Джерри Холл (ц. 200 000) вскипятила чайник, но он все еще думает о той "пони", с которой был накануне (ц. 240 000). Мне жарко. Распалился как священник в белом воротничке и кожанке. Снимаю рясу. Забредаю рукой под пижаму, на правую грудь. Я бы провел свою старость, лаская груди. Как девяносточетырехлетний чувак, который женился на Анне Николь Смит (ц. 2 900 000). Начал у груди, кончил у груди. Она не хочет раздеваться здесь. Вероятно, чтобы не осквернять какие-то воспоминания, связанные с этим диваном, наверно, как они с папочкой покупали его в магазине "ИКЕА". Она ведет меня в спальню. Мы раздеваемся - каждый самостоятельно. Мне так больше нравится. Человек должен заботиться о себе сам. Мы уже совсем оголились, как я вспоминаю про презерватив в кармане кожанки. Шлепаю по паркету, как кентавр в очках. За окнами деревья танцуют техно. Мой любимец ходит по чужим квартирам в состоянии эрекции. Будь я домушником, только этим бы и занимался. В газете "DV": "Голый мужчина проник в квартиру на улице Бармахлид". За время пути в гостиную и обратно в комнату мой приятель из положения 45° опускается до 90°. Такая большая у них квартира.