То есть как мужчина с пьяным мужчиной. Он берет для меня пиво - на мой счет, по карточке, - и я оставляю ребят за стойкой наедине друг с другом и следую за отцом в дальний угол, продираясь сквозь девственный лес. Мы погружаемся на дно - каждый на свое, - под какой-то мудреной системой копий на стене. По бару разносится гитарное соло двадцатитрехлетней давности, ему приходится орать мне на ухо, он прижимается ко мне почти вплотную. Я могу слушать его только одним ухом. Он начинает свою речь с предлинного вступления, суть которого вкратце сводится к тому, что я ему сын, а он мне отец.
- Это насчет твоей мамы. Я понимаю, что мы уже давно развелись и ваще, и ты это понимаешь. И я знаю, что не моего ума дело, чем она теперь занимается. Мы уже давно развелись. Но… Я же еще… Я еще думаю. О тебе и насчет этой ее подружки, которая с ней, как бишь ее там…
- Лолла.
- А-а, ее так зовут… Эту черненькую. С родинкой.
У Лоллы на правой щеке хорошо заметная родинка.
Небольшая выпуклость с волосками. Она живо встает передо мной - только одна родинка, величиной с ноготь, парит в воздухе, она с волосками: гомосексуальная муха.
Я киваю в ответ.
- Понимаешь, о чем я, да? Все-таки она лесбиянка.
- Да…
- И они все время вместе, понимаешь? Они с твоей мамой все время вместе, правильно я говорю?
- Ну, она иногда заходит к нам на обед.
- Вот-вот. Они все время встречаются. Я извиняюсь за такой вопрос, а ночевать она у вас остается?
Я смотрю на него в упор. Мы с ним мало похожи. Если его лицо впечатать в лицо мамы, то это и буду я. Я - вылитая мама. А он просто дал повод. У него длинный нос. А у меня - маленький, и очки уменьшают его еще сильнее.
Смотрю ему в глаза. Эти глаза смотрят назад. Смотреть вперед они уже перестали. Почему не выпускают очков специально для людей, неспособных "заглянуть правде в глаза"? Наверно, ему просто надо ходить в солнечных очках.
- Нет.
- А ты уверен? Уверен, что она у вас не ночует?
- Ночует. Спит со мной.
- Чего?!
- Шутка.
- Знаешь что, Хлин, по-моему, твоя мать лесбиянка.
Тут песня как раз закончилась, и вокруг стало слишком шумно. Я снова смотрю на него, затем озираюсь по сторонам. Какая-то наштукатуренная синеглазка (ц. 7000) в глубине кресла с лицом как на гравюре глядит на нас и улыбается мне, помада шевелится, будто говорит: "А я нет. Я не лесбиянка". Бросаю взгляд на ее бюст, потом опять на старика. Бюстгальтера нет. А папа, хотя он и пьян, ведет себя, как всегда, по-хавстейнновски.
Небольшой перерыв, а потом начинается другая песня: "Highway to Hell", занимавшая семнадцатое место в хит-парадах Америки летом 1979 года, когда я получил права и он одолжил мне машину, то есть попросил подвезти, чисто символически, - и мы возобновляем беседу.
- Что ты на это скажешь?
- Не знаю. Почему ты так решил?
- А вот решил, и все. Она… Подруга моей Сары видела их вместе в гей-клубе на Клаппастиг.
- Ну и?…
- И чего доброго, друг на друге верхом.
Кончик его носа касается моего уха. Мне кажется, что он похож на его хуй, набухшая головка возле ушной раковины. Отец - набухшая головка, уже не стоит, не сидит, уже не в позиции силы, только разбух… Голый король…
М-да… А я курю сигареты "Принц".
- Так ты ничего не хочешь сказать?
Молчание, как у AC/DC.
- Ты молчишь, тебе это, наверно, по фигу, да, тебя это не колышет? Представляешь, шестой десяток бабе, и вдруг ни с того ни с сего: "Здрасте, я лесбиянка!"
- Лучше поздно, чем никогда…
Мы в очереди на вход в "К-бар". Там новый вышибала, он еще толком не выучил, кого можно впускать. Нас он не знает. Я его самого раньше не видел, только татуировку у него на шее. Ну хоть что-то оригинальное. На часах, по-моему, уже 200-й, мы в каком-то ледниковом периоде. Это называется "выйти поразвлечься". На мне черные джинсы - карманы полны пальцев, - белый свитер и кожанка. В каких я ботинках, не видно - в такой толпе, - вроде бы в своих черных. Девушка, стоящая передо мной (ц. 30 000), говорит: "Хай", а я только киваю в ответ. Она работает на Скоулавёрдюстиг в видеопрокате, давала мне порнофильмы. Марри протягивает мне сигарету, и мы пытаемся согреться ею, вобрать в легкие ее тепло. Точно примус на полюсе. Братья Амундсены. Пока нас впускают, проходит двенадцать лет.
Сканируем местность. Я протираю очки. Весь "К-бар" - одна комната около тридцати пяти квадратных метров. Битком набитая. Как пачка сигарет (20 шт.). Одну я закуриваю, освобождаю место в пачке, протискиваюсь сквозь танцующих. "Girls on film, girls on film".
Duran Duran. Натыкаюсь локтем на одну из грудей, произношу пару раз вялое "хай", и меня вытряхивает к стойке, как шарик в лототроне, который сегодня вдруг оказался выигрышным. Притом единственно верным: я очутился рядом с Ловой (ц. 15 000).
Первый наезд:
- Ой, привет! Ну, как ты после вчерашнего?
- А-а, ты там тоже вчера была…
- Ну, так уж я тебе и поверила, что ты ничего не помнишь!
Это только одна из шестнадцати фраз, которые произносятся здесь в данный момент. Лова - это как бы 68-я программа. Надо шестьдесят восемь раз переключить канал, чтоб добраться до нее. А пока добираешься, постоянно натыкаешься на что-нибудь поинтереснее. Сегодня за стойкой Кейси. Кейси Крэмбой. Он дает мне три больших стакана пива. Лова ловит меня. И начинает:
- А-а, ты пьешь? А я думала, ты ваще не пьешь. Я ваще ни разу не видела, чтоб ты напился. Я думала, ты недееспособный.
Ну, пошло-поехало…
- Да, я недееспособный. С самого рождения. Меня, наверно, родили во время пьянки, с тех пор я ни капли в рот не беру. Наверно, потому что у меня папа алкаш, а мама лесбиянка, я сегодня тоже решил сменить сексуальную ориентацию и торжественно это отмечаю, понимаешь, я решил дойти до конца, чтобы не посрамить свой род.
- Bay!
Мне удается передать ребятам стаканы пива, никого не облив, а рядом есть свободный столик. То есть свободны стулья вокруг него, а на самом столе танцуют две цыпочки (ц. 15 000 и 25 000). Садимся и сидим. Смотрю на оранжевые колготки надо мной, выпуская из себя дым. Трёст и Марри, осклабившись, смотрят на меня. Трёст наклоняется к уху:
- How much?
Когда говорят по-английски, меня это всегда добивает. Что-то в этом есть такое несуразное. А Трёст хотел спросить: сколько бы я заплатил за ночь с этой, в оранжевых колготках? Это так, между нами, наша оценка женской красоты.
Присматриваюсь к ней повнимательнее. Там, где кончаются колготки, начинаются светлые волосы. Длинные, как световой год. А мозг еще дальше. В танце трудно нащупать глазами священное лоно, даром что юбка - мини; а вот груди ладненькие, груши в банке, не застят лицо, вырезанное из фотографии класса Коммерческого института, - ничего особо мощного. Это "пони".
- Ну, тысяч двадцать пять…
- Да нет, больше.
- Ага. Тридцать за ночь минус пять за обучение.
- Хей ли…
Эту фразу Трёст совсем недавно слизал у меня. А раньше он всегда говорил: "Yes, sir!" или "Олрайт!" Осматриваю местность. Тридцать процентов знакомых рож, остальное - какие-то номера. Какой-то народ с более новыми и более совершенными номерами. Эйглоу Манфредс (ц. 75 000) тоже тут. Она дикторша. Эй-глоу day-glow. Трёст как-то сказал, что отдал бы за нее левую руку; а он левша. Не думаю, что Эйглоу была бы в восторге от однорукого. Хотя спать у него "под крылышком", пожалуй, удобнее. Сигрун всегда хотела спать у меня "под крылышком". С тех пор крыльями не махал. А с Эйглоу Манфредс я даже не разговаривал, она просто дала мне свою изжеванную жвачку. Дора (ц. 25 000) тоже здесь, и Магга Сайм (ц. 30 000). И Тимур, - сидит в углу за своим столом, жирный агрегат с ZZ-Тор-овской бородой.
"К-бар" мне по кайфу, потому что здесь всегда давка и музыка всегда на полную мощность. Так что не приходится ни танцевать, ни разговаривать. Сидим. "Scream". Майкл Джексон. И Дженет (ц. 3 500 000). Парят надо мной. А я парюсь. Херта Берлин тоже здесь (ц. 150 крон. Как автобусный билет. В один конец). Она хочет подсесть к нам. Нет! Как сказал Снорри Стурлусон: "Не наезжайте на меня!" Она взгромождается на стол и бесцеремонно сметает оранжевые колготки локтем. Цыпочки чуть не валятся прямо на Трёста, но успевают опереться о стенку. Они еще совсем малолетки и не догадываются отпихнуть Херту ногой, они перешагивают на другой стол. Каблук одной из них погружается в расплавленный воск от свечки. Херта сидит на столе. Ляжки напружиниваются. Хорошо хоть, она в джинсах "Ливайс", они выдержат. Улыбается до ушей. Чего ей надо? Чтобы я посчитал у нее зубы? Марри в свое время вписал ее к себе на хату, где-то в конце прошлого десятилетия. "Everybody’s got a hungry heart". Второй наезд:
- Привет, Хлин? Ты, говорят, сексуальную ориентацию сменил? Ну, так я и знала. А у тебя вообще кто-нибудь был?
- Только беспроволочным путем.