Не помогло. Как будто он говорил на языке суахили.
— Grazie mille, — смиренно произнес Джеймс и продолжал свой путь.
Зная, что место, куда ему нужно попасть, находится на берегу моря, и резонно рассудив, что не будет ошибкой, если он будет спускаться вниз, Джеймс с намеченного пути не сворачивал. На каждом шагу попадались свидетельства недавнего прошлого. На одной из стен гигантское изображение facio, символа Муссолини — топор и связка прутьев, закрашенное поверх гитлеровской свастикой, а еще поверх — наспех выбеленный прямоугольник с грубо намалеванным звездно-полосатым флагом и надписью: Vivono gli Alleati — «Добро пожаловать, Союзники!»
Настенная живопись была украшена россыпью пулевых пробоин, хотя к какому именно периоду художественной эволюции стены они служили дополнением, сказать было невозможно.
Две молодые женщины подошли к Джеймсу. Обе темноволосые, смуглые, темноглазые; такие же красавицы улыбались с итальянских довоенных открыток. Правда, эти одеты были в нечто, напоминавшее американские военные кители, слегка оживленные тесемочками из ярких лоскутков. У обеих цветок в волосах. Обе уставились на Джеймса. Та, что поближе, с робкой улыбкой. Он обратился к ним с тем же вопросом:
— Scusate, signorine. Dov'e il Palazzo Satriano?
Девушки среагировали совсем иначе, нежели старуха. Та, которая улыбалась, тотчас шагнула к нему и, встав почти вплотную, игриво прошлась пальцами по пуговицам его кителя. Сказала тихо-тихо, так что ему пришлось наклониться к ней, чтобы расслышать:
— Три панки душонки. Чисти, ми чисти.
Слишком поздно он сообразил, что это проститутки. Нежные пальцы гладили его по руке, и, даже когда Джеймс отпрянул, маленькая ножка продолжала прижиматься к его ботинку.
— Хочи? — ласково мурлыкала она, указывая на себя и свою спутницу. — Ми две — три панки душонки.
Три банки тушенки: ничтожная малость, меньше пяти шиллингов.
— Простите, — сказал Джеймс, отступая. — Sono un ufficiale inglese. — Он осекся: что это у него получилось — «английский офицер» или «официальный англичанин»? — Mi sono perso. И точка.
Девушка виновато улыбнулась, как бы давая понять, что не прочь повстречаться с ним вечерком, когда он уже и не официальный англичанин, и не perso — заблудился. Конечно же, Джеймс сталкивался с проститутками и прежде — с угрюмого вида соотечественницами, выставлявшими в окошки картонки с надписью: «Обстирываю солдат»; с ярко, карикатурно накрашенными девицами, фланирующими по Пикадилли и по Риджент-стрит, с горделиво прогуливавшимися lucciole последнего места своего назначения, — но никогда еще не приходилось ему видеть, чтобы такая красота продавалась так дешево, как и подобную до тошноты унизительную реакцию на свой отказ.
Повернув за угол, Джеймс внезапно оказался на улице, усеянной барами и ресторанами. Это было удивительно: в инструкциях говорилось, что подобные заведения по-прежнему официально запрещены. «Неаполь — первый крупный город, освобожденный союзными войсками. За нашим поведением будет следить весь свободный мир», — постоянно твердилось в этих инструкциях. Если бы свободный мир, подумал Джеймс, увидел то, что теперь открылось его глазам, он был бы несколько обескуражен. Чем дальше, тем больше улица становилась все уже, под конец сделавшись не шире стола. От многочисленных жаровен здесь было душно и жарко. Но, несмотря на жару и духоту, эта крохотная артерия была запружена народом. Мимо Джеймса проталкивались мундиры всех мастей и стран — наряду с британскими хаки и американскими оливково-зелеными оказалось еще и немало мундиров польских, канадских, новозеландских, французского Сопротивления, шотландских, мелькнула даже пара мундиров индийских стрелков-гуркхов; толпа бодро преодолевала завалы камней.