Всего за 219 руб. Купить полную версию
Никогда не болтайся зря. Франкенштейну ничего не угрожало за поленницей, пока он не выбрался наружу. Но труднее всего оставаться под прикрытием тележки для мусора именно в Рождественский сочельник.
Я толкнул ее, одно колесо завизжало. Звук привлек внимание Эндрю. Он обернулся, с полуулыбкой посмотрел на меня и сказал:
– Счастливого Рождества.
Его колени упираются в грудь. Он набрал несколько фунтов. Выглядит лучше. Волосы отрастают. Я заметил трубку катетера PICC у него под рубашкой чуть ниже левой ключицы. Я кивнул и ничего не ответил.
Я не торопился, разглядывал каждого уголком глаза. Ничего не меняется. Прогресс. Регресс. Рост. Потеря веса. Эти дети лежат в больнице долго. Они из тех, кто, «возможно, не справится». Дети с постера «Где угодно, но только не здесь».
Последняя урна. Я втолкнул тележку в библиотеку, нагнулся над ней, давая себе возможность пробежаться глазами по полкам. Со мной шептались мои старые друзья. Большинство людей входит в библиотеку и ничего не слышит. Жуткая тишина. Я стою между полками и слышу десять тысяч разговоров, звучащих одновременно. Каждый разговор – это приглашение. Шум невероятный.
Возле моих ног появились голубые тапочки. Это Сэнди. Ей девять. Рыжеволосая, с веснушками и с аллергией практически на все, что есть на планете Земля. Анафилактический шок дважды становился причиной комы. Для Сэнди я оставил «Хроники волшебного леса» и «Энн из Грин-Гэйблс». Ее лицо тоже наполовину скрыто белой маской. Сэнди потянула меня за брючину и показала пальцем:
– Пожалуйста, мистер.
На полке над моей головой стоял «Волшебник из Страны Оз». Я потянулся и достал ей книгу. Истрепанная обложка и знакомое ощущение. Я помню, когда я ее купил. И где.
Я протянул Сэнди книгу и подмигнул. Сэнди хихикнула и снова скрылась в игровой комнате. Я вставил в урну новый мешок, гадая, как бы отреагировал Волшебник, если бы узнал, что у Железного Дровосека аллергия на Изумрудный город.
Я вышел из библиотеки, и к тому моменту, когда я оказался возле двери, Мишель выиграла у Льюиса в шашки и подошла к елке. Внимание Мишель привлекли ленты на подарках. Она опустилась на колени, стала копаться в свертках, вывалила всю кучу на пол перед собой.
– Эй! Смотрите!
Мишель окружили дети. Она исполняла роль Санты, передавая подарки. Я задержался, завязывая и развязывая мешок с мусором. Я делал вид, что занят делом, и это получалось у меня плохо.
Я не всегда держался в стороне от жизни, не всегда был таким обособленным. Когда-то я жил в ее гуще. Тогда я переживал сильные эмоции. Пил прямо из пожарного гидранта. Высасывал мозг. Совал палец в розетку. Сейчас совсем не то. Это была дешевая замена, но ближе я подобраться не мог.
Мне хотелось сорвать бейсболку, маску и бейдж с чужим именем и сесть в самом центре детской компании, забыв о своей роли. Потом мы откроем потертую обложку, и я буду читать, и слова сделают то, что не могут сделать, не делают и никогда не сделают лекарства.
Из шести миллионов видов на планете только люди обладают языком. Словами. Более того – и это явно Божественный промысел – мы нанизываем эти символы один за другим, а потом записываем их, и они обретают собственную жизнь и дышат вне нас. История – это бинты для того, что сломалось. Швы для того, что разорвалось. Ковер, на котором мы пишем наши жизни. На них мы укладываем тела умерших и тех, кто должен вот-вот родиться. И если слова честные, истинные, ничего не скрывающие, все показывающие, тогда это бурная река, и те, кто управляет ими, обнаруживают, что им есть что дать – что они еще не пусты.
Критики бесчинствуют, утверждают, что язык – это кровавый мясник, который богохульствует, режет, кромсает и проклинает, оставляя шрамы, окровавленные куски, разбитое и изуродованное. Допустим, история – это обоюдоострый ятаган, но ошибка не в словах, а в той руке, которая водит ручкой.