Всего за 449 руб. Купить полную версию
«Если уж мой издатель соблаговолил потратить на меня несколько дней, значит, дело совсем плохо», — решил Бальзан.
Действительно, критики, как волки, охотятся стаями; атака вожака Олафа Пимса позволила развязать травлю. Те, кто до сих пор придерживал когти (либо свое безразличие по отношению к Бальзану), отныне ринулись на него. Даже те, кто вообще его не читал, стали беспощадны к успеху; те, кто не имел на этот счет своего мнения, тем более — ведь им следовало принять участие в полемике.
Бальтазар Бальзан оказался неспособен ответить им: это была не его территория. Он терпеть не мог нападательных действий, и ему недоставало агрессивности, ведь романистом он стал лишь затем, чтобы воспевать жизнь, ее красоту и сложность. Ожесточиться он мог лишь по крайне важным поводам, его собственный случай в этот разряд не входил. Единственной его реакцией было страдание, он пережидал, когда схлынет волна, в отличие от издателя, который как раз предпочел бы воспользоваться остервенением массмедиа.
В Намюре читателей должно было быть меньше, чем в Брюсселе, поскольку вот уже несколько дней считалось, что восторгаться Бальзаном — это «старомодно». Соответственно писатель был склонен проявлять большее внимание к тем, кто рискнул скомпрометировать себя.
Одетта, не читавшая газет и не смотревшая телепередач о культуре, пребывала в блаженном неведении по поводу обострения ситуации, она и не представляла себе, что писатель переживает столь мрачные часы. Принаряженная, хоть и не так шикарно, как в первый раз, Одетта, подбодрив себя бокалом белого вина, которое Руди заставил ее заказать в кафе напротив, трепеща предстала перед Бальтазаром Бальзаном.
— Добрый день, вы не узнаете меня?
— Уф… да… мы… мы виделись… так-так… в прошлом году… Помогите же мне…
Совсем необиженная, Одетта предпочитала, чтобы он оставался в неведении относительно ее нелепого появления в прошедший вторник, поэтому она пресекла его поиски.
— Да нет, я шучу. Мы никогда не встречались.
— Ну да, иначе бы я вспомнил. С кем имею честь?
— Одетта, Одетта Тульмонд.
— Как, простите?
— Тульмонд — это моя фамилия.
Бальтазар, разобрав эту комическую фамилию, подумал, что она смеется над ним.
— Вы шутите?
— Простите?
Осознав свой прокол, Бальтазар нашелся:
— Надо же, скажите, какая оригинальная фамилия!
— Но не в моей семье!
Одетта протянула для подписи новый экземпляр книги:
— Вы можете написать просто: «для Одетты»?
Рассеянный Бальтазар захотел увериться, правильно ли он расслышал:
— Для Одетты?
— Да, тут мои родители мне явно подгадили!
— Послушайте, это очаровательно, Одетта…
— Это ужасно!
— Ничего подобного!
— Да!
— Это же прустовское.
— Пру?…
— Прустовское… «В поисках утраченного времени»… Одетта де Креси, женщина, в которую был влюблен Сван…
— Мне попадались лишь пудели, которых звали Одетта, — простодушно заметила собеседница. — Пудели. И я. Впрочем, что до меня, то все на свете забывают это имя. Может, чтобы меня лучше запомнили, следует надеть ошейник или завить волосы?
Он озадаченно посмотрел на нее, а потом рассмеялся.
Склонившись, Одетта протянула ему конверт:
— Возьмите, это вам. Когда я говорю с вами, то вечно ляпаю глупости, так что я вам просто написала.
Одетта сбежала в шорохе своих перышек.
Устроившись поудобнее в машине, которая увозила их с издателем в Париж, Бальзан попытался было прочесть послание, но, увидев, что оно написано на аляповатой, на грани китча, бумаге, где лилии сплетались с розовыми гирляндами, которые поддерживали круглозадые ангелочки, даже не стал его разворачивать.