Марта могла бы сыграть неприступную равнодушную леди, но, нет, теперь она играла только на сцене.
– Уходи, Миша, нам разговаривать не о чем, – Марта отвернулась к зеркалу.
– Да погоди ты, не гони, – он сдулся мгновенно, как проколотый воздушный шарик. В голосе прозвучали жалобные ноты. – Я чего пришёл… ребёнок, мальчик, он мой? Прости, я недавно совсем узнал, прилетел тотчас.
– Не твой, Миша, не беспокойся, – она затянула длинные рыжие волосы в хвост.
– А я и не беспокоюсь, наоборот, рад. Помнишь, мы с тобой мечтали…
– Мечтали с тобой, а ребёнок не от тебя, – спокойно сказала Марта. – Доказательства нужны? Так вспомни, ты два месяца до моего дня рождения Наташу окучивал, ночи проводил с другой, а мне врал, что у тебя творческое вдохновение. Сыну, – она усмехнулась, – три месяца будет через неделю, так что…
– Быстро ты, и как успела? – процедил Мишель сквозь зубы, пожевал губами, будто собирался сказать что-то гадкое, мерзкое, сдержался.
– Это уже не твое дело, – Марта протянула букет: – Я не люблю шампанское, ты никогда этого не помнил. Иди, Миша, с богом, – и только тогда, когда за ним с силой захлопнулась дверь, она поняла, что переплетает волосы в третий раз.
Марта шла через запорошённый снегом садик, окружающий театр. Она не стала вызывать такси, после встречи с Мишелем захотелось прогуляться, вдохнуть свежего воздуха. Хорошо, что мама дома.
Марта думала не о нём – бывшем любимом человеке, а о его словах.
Когда успела… Только сейчас, через год, в свой день рождения, она удивилась тому, что, действительно, много чего успела.
Мама долго не соглашалась расстаться с городком у моря, где похоронен отец, приехала только тогда, когда у Марты начался поздний токсикоз – опасный, отнявший у неё возможность кормить сына грудью.
После родов она ни дня не сидела дома – не могла. Марта окунулась в театральную предновогоднюю жизнь, в которой уже не было Мишеля, с головой. Старые спектакли, новые задумки, роли любимые и не очень. Премьерный, с иголочки, старый-новый «Августин…».
Удивительно, как быстро вернулись поклонники её таланта. Конечно, были среди них очень настойчивые, но Марта, обжёгшись на молоке, дула на воду.
– Подождите, пожалуйста! – мужской, низкий с хрипотцой голос оборвал воспоминания.
Марта обернулась и, даже если бы захотела сделать шаг, не смогла бы. Ноги стали ватными, сердце задрожало, забилось о ребра. В свете фонарей и снега блестели чёрные волнистые волосы до плеч, крыжовниковые глаза…
Утраченная сбежавшая «сказка» стояла перед ней, пугала до слабости в коленях, как пугали её в детстве сказки Гауфа, особенно «Карлик Нос». Как будто и Марта очнулась сейчас, прожив в ведьминском замке долгий-долгий год ничего не помня, выпала из волшебного сна в страшную реальность, где нынешнего нет. Просто не может быть!
– Наконец-то я вас… тебя… нашел, – пухлый рот скривился в робкой осторожной улыбке.
Марта нашла в себе силы сдвинуться с места. Мужчина пошёл рядом, почти касаясь её локтем. Две тени на снегу под фонарями слились воедино, куда более обрадованные встрече.
«Рада за вас», – хотела съязвить Марта, но вырвались совсем другие слова:
– Разве после того как сбегают, ищут?
– Кто сбежал? Я?! – он забежал вперед, заглянул в лицо: – Вы с ума сошли, Марта! Как вы… ты… могла подумать такое? После всего…
– После чего? Секса? – она почему-то рассердилась. – Я и, правда, с ума сошла, тогда – не сейчас.
– После того как вы меня спасли, – знакомый незнакомец пятился до самого проспекта, а Марта наступала, желая, чтобы он упал. – Я же тогда болел, не забыли?
Сияющие огнями витрины, протянутые всюду гирлянды, огромные надувные Деды Морозы и Снегурки, гомонящие гуляющие люди, декабрьский пронизывающий ветер вернули Марте ощущение реальности, сердце перестало дрожать.
– Вы ушли, я помню, в аптеку, а я, – мужчина поднял воротник кашемирового пальто, сунул руки в карманы, заговорил тихо, так, что Марта еле слышала, – взял деньги и пошел за цветами. Хотел цветов – для вас… для тебя. Ты была птицей, и я летал вместе с тобой. – Он вытащил пачку, попытался закурить, но ветер выбил сигарету из пальцев. – Не поверишь, заблудился. Я же только-только приехал в Петербург, не знал города совершенно, а ваши дворы-колодцы такие одинаковые! Я искал… всю ночь искал, к утру свалился где-то на лавочку, и меня забрала сначала полиция, потом Скорая помощь.
– Почему ты был такой мокрый? – с чего-то спросила Марта.
– Ерунда, – он улыбнулся, – сидел в кафе с приятелями, почувствовал себя плохо, домой пошел, провалился куда-то в воду, даже не знаю куда, очнулся у тебя на диване.
Парень рассказывал что-то ещё: о том, как бродил по городу, заглядывая во все похожие дворы, как увидел Мартино лицо на афише, как смотрел спектакль и удивлялся совпадениям, – она почти не слышала. Мир вокруг неё словно собирался в витраж венского стрельчатого окна из разноцветных кусочков, рассыпанных в сознании, невыносимо колющих в минуты, когда она не занимала себя малышом, работой. Мир обретал полноту, цельность, ту законченность, какая бывает у радуги в летнем небе или вот в начавшемся непременном предновогоднем снегопаде.
Марта поймала на варежку снежинку, удивляясь её одинокому неповторимому совершенству, – оттягивала понимание, потому что оно было невыносимо простым и не совпадало с тем, с чем она жила весь этот год.
Они молча свернули в подворотню, прошли мимо машин, которые, недавно очищенные, покрывались белыми шапками, мимо контейнеров… В крыжовниковом взгляде замелькало узнавание.
– Нашёл, и ладно. Банально, но всё хорошо, что хорошо кончается. Сказки – тоже. Что же тебе теперь надо? – Марта остановилась у двери парадной.
– Летать, – сказал он снова так тихо, что она не расслышала, угадала. – Я сейчас лягу там, – парень серьезно кивнул в сторону мусорной площадки, – и буду ждать, когда ты меня опять спасёшь.
– Что же делать?
– Взять с собой. Единственное: ты можешь меня не тащить, я сам дойду до твоей квартиры…
В широкий коридор однушки вышла мама с сыном на руках.
– Не спит, чертёнок, тебя ждёт, – сказала она и осеклась, увидев чужака.
– Мы чаю попьем в кухне, недолго. Укачаешь? – Марта стянула пальто.
– Погодите, – парень вдруг сел на пятую точку, словно у него не осталось сил, расставил ноги, свесил руки с колен, подняв голову, разглядывал Мартиного сына.
Маленький хохолок будущих буйных чёрных волос, младенческая голубизна глаз уже отливала зелёным…
Мама, в свою очередь, переводила взгляд с малыша на незнакомого мужчину удивлённо и испуганно одновременно.
Марта схватила парня за воротник, подняла и поволокла в кухню.
– Сиди здесь, я сейчас приду.
В комнате она бросилась к колыбельке, к малышу. Мама отстранила:
– Холодная же, с мороза!
– Ну хоть за пяточку подержать, соскучилась же.
– Я-то думала, Мишкин, – мама покачала головой, поджав губы то ли в осуждении, то ли в недоумении. – Где ты его нашла, дочка?
– Не поверишь, на помойке! – рассмеялась Марта. Она птицей пронеслась к шкафу, сняла платье, накинула халат. На мгновение ощущение полёта вызвало краску на щеках и воспоминания о словах «дура» и «шлюха», которыми Марта ругала себя в минуты отрешения от реальности. А теперь – она знала – это чувство никуда не денется, не исчезнет, даже если его виновник снова испарится, сбежит.
Куда там…
«Сказка» стояла у окна, сложив на груди руки. На лице до идиотизма счастливая улыбка.
«Он всё понял», – подумала Марта, и это казалось ей не странным, а правильным – волшебным, словно сложились, нет, не половинки, а три части одного целого.
– Кто же ты такой? – спохватилась она.
– Тебе не передали визитку?
– А. Майер, писатель – это ты?
– Да. Тридцать семь. Не женат.
– И как же тебя зовут, А. Майер?
Он почему-то покраснел, буркнул:
– Только не смейся. Я Август.
Марта секунду смотрела серьёзно на его насупленные брови, не выдержала, расхохоталась, зажимая рот обеими ладонями.