Он не собирался сюда, пока продюсер не сказал, что «похороны проде-монстрируют всем его человечность». Я подслушала их разговор.
– Диаманта! – сердито обрывает ее тетушка Труди.
– Но это же правда! Да он первый лицемер на свете. Да и ты тоже. А я торчу здесь, вместо того чтобы пойти на вечеринку к Ханне. – Диаманта обиженно надувает губы. – Между прочим, там должно быть классно! И все ради того, чтобы папочка мог прикинуться «заботливым семья-нином». Разве это честно?
– Диаманта! – Труди начинает злиться. – Это твой отец оплатил ваше с Ханной путеше-ствие на Барбадос. Ты еще помнишь об этом? А операция по увеличению груди, о которой ты мечтаешь? Кому она вылетит в немалую сумму, как ты думаешь?
Диаманта вздыхает глубоко и обиженно:
– Как ты можешь так говорить. Увеличение груди – это благотворительность.
Я по-настоящему заинтригована:
– А какая связь между грудью и благотворительностью?
– После операции я дам интервью журналу, и доходы пойдут на благотворительные це-ли, – сообщает Диаманта с гордостью. – Скажем, половина или около того.
Я оглядываюсь на маму. Она явно в шоке, а я едва сдерживаюсь, чтоб не захохотать в го-лос.
– Здравствуйте. – Откуда-то сбоку к нам придвигается дама в серых брюках и с жестким пасторским воротничком. – Примите мои извинения. Надеюсь, вам не пришлось ждать слишком долго.
У нее коротко стриженные волосы «соль с перцем», очки в темной оправе и низкий, почти мужской голос.
– Примите мои соболезнования. Такая утрата… – она смотрит на гроб. – Наверное, вас предупредили, и если вы принесли фотографии покойной, то…
Мы обмениваемся сконфуженными взглядами. Тетю Труди вдруг осеняет:
– У меня есть одна. Мне дом престарелых прислал. – Она роется в сумке, вытаскивает ко-ричневый конверт и достает потертый поляроидный снимок.
На фото крошечная старушка в бесформенном бледно-лиловом кардигане сидит, сгорбив-шись, на стуле. Лицо затянуто сеткой морщин. Седые волосы похожи на облачко сахарной ваты.
Так вот какой была моя двоюродная бабушка Сэди, которую я никогда не видела.
Священница с сомнением смотрит на снимок, потом прикалывает его к большой доске объявлений, на которой он выглядит еще печальней, сиротливей и стыдливей.
– Хочет ли кто-нибудь рассказать об умершей?
В гробовом молчании мы отрицательно качаем головой.
– Понимаю. Часто это так болезненно для близких. – Она достает из кармана записную книжку и карандаш. – В таком случае я буду рада выступить от вашего имени. Если вы подели-тесь со мной какими-нибудь деталями. Подойдут также случаи из ее жизни. В общем, расскажи-те мне о Сэди все, что достойно упоминания.
И что мы можем сказать?
– Мы не слишком хорошо ее знали, – извиняется папа. – Она была очень старая.
– Дожила до ста пяти, – вставляет мама. – До целых ста пяти лет.
– Она когда-нибудь была замужем? – зондирует почву священница.
– Э-э-э… – папа вскидывает брови. – Была она замужем, Билл?
– Понятия не имею! Кажется, была. Не помню, как его звали. – Дядюшка Билл даже глаз не оторвал от своего смартфона. – Давайте продолжим.
– Ладно. – Сочувственная улыбка сползает с лица пасторши. – Тогда, может, какая-нибудь забавная история, запомнившаяся с последнего визита, какое-нибудь увлечение…
Повисает очередная виноватая пауза.
– На этой фотографии она в кардигане, – наконец говорит мама. – Возможно, она сама его связала. Возможно, она любила вязать.
– Вы что, никогда ее не навещали? – Вежливость дается священнице с явным усилием.