И зачем я только при-тащилась сюда? Надо было придумать благовидный предлог. Терпеть не могу родственников, да и похороны тоже, здесь даже приличного кофе нет.
– Где мое ожерелье? – прерывает мои мысли женский голос, доносящийся откуда-то сзади.
Я оглядываюсь, но за спиной никого.
– Я спрашиваю, где мое ожерелье? – раздается снова.
Голос тоненький, но властный и звучит как-то… аристократично. Может, телефон? Но я его выключила. Достаю телефон из сумки – точно, экран не светится.
И как это понимать?
– Где мое ожерелье? – Теперь голос звучит прямо у меня над ухом.
Я вздрагиваю и в недоумении озираюсь.
Самое странное, что остальные, похоже, ничего не слышат.
– Мама, ты ничего только что не слышала? Никакого… голоса?
– Голоса? – В маминых глазах озадаченность. – Нет, дорогая. Какого такого голоса?
– Женского, вот пару секунд назад. – Я прикусываю язык, потому что на лицо мамы набе-гает тревожная тень. Догадаться, о чем она думает, проще простого. Господи боже мой, теперь она еще и голоса слышит!
– Должно быть, мне показалось, – торопливо шепчу я.
К счастью, тут появляется священница.
– Пожалуйста, встаньте, – произносит она нараспев. – Склоните ваши головы. Дорогой Господь, мы препоручаем тебе душу нашей сестры Сэди…
Ничего не имею против священников женского пола, но в жизни не слышала большего за-нудства. Она все гундосила и гундосила, и я почти отключилась. Стою себе и разглядываю по-толок, в голове пустота. И тут прямо в ухе снова раздается:
– Где мое ожерелье?
От неожиданности я чуть не вскрикиваю.
Осторожно поворачиваю голову направо. Потом налево. Никого. Да что со мной происхо-дит?
– Дорогая, – тревожный шепот мамы, – с тобой все в порядке?
– Что-то голова разболелась. Я отойду к двери, глотну воздуха.
С извиняющимся жестом я пячусь к задним рядам. Священнице, увлечённой речью, до ме-ня нет дела.
– Конец жизни – это начало новой. Все мы из праха вышли и в прах обернемся.
– Где мое ожерелье? Оно мне нужно.
Да что происходит? И тут мой взгляд натыкается на руку.
Изящная кисть с наманикюренными пальцами, вцепившимися в спинку стула. Кисть пере-текает в тонкое и очень бледное запястье… Передо мной сидит совсем еще юная девушка. Пальцы ее выстукивают на спинке стула нетерпеливую дробь. Одета она в шелковое бледно-зеленое платье без рукавов, темные волосы коротко подстрижены.
Кто это, черт возьми?
Пока я безмолвно таращусь на нее, она вскакивает со стула, словно не в силах усидеть на месте, и принимается расхаживать взад-вперед передо мной. Юбка с шелестом развевается от ее стремительных движений.
– Мне нужно ожерелье. Куда оно подевалось?
Говорит она как-то странно, старомодно, что ли, глотая буквы, прямо как в старых черно-белых фильмах. Я оглядываюсь на родственников, но, очевидно, никто ее не видит. И не слышит. Стоят себе, словно ничего не происходит..
Внезапно, точно почувствовав мой взгляд, девушка оборачивается и пристально смотрит мне в глаза. Глаза у нее темные и блестящие, как речные камешки, я даже не могу определить, какого они цвета.
Вот оно. Самое время запаниковать. У меня галлюцинации. Настоящие галлюцинации – зрительные и слуховые. И тут видение бросается ко мне.
– Ты меня видишь! – тычет оно в меня бледным пальцем, и я отшатываюсь чуть не падая. – Ты меня видишь!
Я энергично мотаю головой:
– Не вижу!
– И ты слышишь!
– Не слышу!
Мама разворачивается в мою сторону. Я немедля захожусь в кашле.
Надо же, стоило на секунду отвлечься, девушки и след простыл. Она словно испарилась.
Слава тебе господи!
Я почти поверила, что схожу с ума.