Всего за 169 руб. Купить полную версию
Однако главное – нельзя путать экономический рост и социальную форму этого роста, т.е. развитие производительных сил и развитие производственных отношений. Конечно, одно должно соответствовать другому и история это подтверждает. Но это соответствие не происходит автоматически с каждым шагом развития техники и технологии производства. Естественным образом производственные отношения более или менее отстают от своего материального базиса и соответствуют ему лишь в конечном счете. Поэтому следует признать грубой методологической ошибкой, когда показателем промышленного производства на душу населения определяют степень развитости капитализма.
При этом необходимо иметь в виду, что значительную долю национального дохода России в начале ХХ в. давало именно сельское хозяйство (не менее 50%), а на промышленность, строительство и транспорт – приходилось 35–36%. Иными словами, индустриальный сектор отнюдь не доминировал в дореволюционной России, и темпы его развития, временами значительные, не создавали в стране даже «среднеразвитого» капитализма. Экономика России была слабой, основная масса населения, занимаясь земледелием, жила впроголодь. И в этой связи уместно привести слова В.И. Ленина: «На этой экономической основе революция в России неизбежно является, разумеется, буржуазной революцией. Это положение марксизма совершенно непреоборимо. Его никогда нельзя забывать» [20, т. 3, с. 14]. Это было написано Лениным в 1907 г., а через десять лет это положение большевики поспешили забыть, в том числе и сам Ленин.
В России революция произошла только в начале становления капитализма, слабая российская буржуазия была не в силах возглавить революцию. В результате революции власть оказалась в руках пролетарской, марксистской партии, которая и встала перед проблемой строительства социализма в экономически и культурно отсталой стране. Как это можно было объяснить, не порывая с марксизмом? Ведь, согласно марксистской концепции, новый общественный строй может появиться лишь тогда, когда для него созреют необходимые материальные предпосылки. Это положение было постулатом всей социал-демократии, меньшевики постоянно подчеркивали его в дискуссиях с большевиками. На это противоречие как основное в понимании всей революции обратил внимание еще в 1920 г. П.Н. Милюков. В своей «Истории второй русской революции» он писал, что это противоречие по существу было противоречием «между научным и утопическим социализмом». «Умеренные течения социализма были убеждены в невозможности социалистического переворота и безусловно признавали необходимость идти вместе с “буржуазией”, но в то же время они не могли разорвать нитей, связывающих их в общий социалистический блок со сторонниками борьбы за немедленный социалистический переворот. Это внутреннее противоречие и вытекающая из него неустойчивость тактики и погубили социалистический блок» [24, с. 207]. Эта основная проблема русской революции сказывалась не только в тактике революционных партий 1917 г., но и после победы большевиков. Отсюда – многие трудности в научной интерпретации революции, в частности в определении ее характера. В наших головах прочно засела формула о социалистическом характере Русской революции, сформулированная еще первыми большевиками. Рассмотрим позицию В.И. Ленина по этому вопросу. Будучи ортодоксальным марксистом, он до самого Октября 1917 г. не говорил о социалистическом характере предстоящей революции. Если внимательно проанализировать знаменитые апрельские (1917) тезисы Ленина, то и здесь мы не найдем формулы социалистической революции. Более того, пункт 8 этих тезисов гласит: «Не “введение” социализма, как наша непосредственная задача, а переход тотчас лишь к контролю со стороны С.Р.Д. за общественным производством и распределением продуктов». В наброске статьи в защиту апрельских тезисов Ленин еще раз специально подчеркивает: «Революция буржуазная в данной стадии. Поэтому не надо “социалистического эксперимента”». В «Письме о тактике», которое также входит в блок апрельских работ Ленина, он еще раз отмечает: «Я не только не “рассчитываю” на “немедленное перерождение” нашей революции в социалистическую, а прямо предостерегаю против этого». И наконец, в докладе на апрельской Всероссийской конференции РСДРП(б) Ленин еще и еще раз подчеркивает: «Мы не можем стоять за то, чтобы социализм “вводить”, – это было бы величайшей нелепостью. Мы должны социализм проповедовать. Большинство населения в России – крестьяне, мелкие хозяева, которые о социализме не могут и думать» [20, т. 31, с. 91–92, 116, 123, 142, 357]. Таким образом, внимательное чтение апрельских работ Ленина 1917 г. и прежде всего «Тезисов» убеждает в неправильности утверждений «сталинской школы фальсификаций» о том, что Апрельские тезисы ориентировали партию на социалистическую революцию. Читаем Ленина дальше. В марте 1922 г. в речи на ХI съезде партии он вдруг заявляет: «Наша задача – буржуазную революцию довести до конца» [20, т. 45, с. 107]. Эта речь на ХI съезде очень характерна для уже, видимо, больного Ленина. Но эта же речь – одно из его последних принципиальных публичных выступлений. И оказывается, что через пять лет после революции буржуазная революция так и не закончена. Когда же была социалистическая?
Большевики в 1917 г. предложили обществу политическую тактику, которая была ближе всех остальных к потребностям того момента. Но стратегически политика «военного коммунизма», которая во многом была вызвана условиями хозяйственной разрухи и гражданской войны и в какой-то мере – идеологическими чаяниями большевиков, оказалась неприемлемой. От этой политики после окончания гражданской войны пришлось отказаться. Большевики очень не хотели переходить к НЭПу, для многих из них это был серьезный кризис. Известно, что Троцкий еще в 1920 г. предложил некоторые меры в духе НЭПа, но Ленин и другие целый год не могли решиться на этот переход. Однако объективные потребности экономического развития сделали НЭП неизбежным, даже вопреки идеологическим установкам большевиков. Поэтому Ленин говорил о НЭПе как отступлении, самотермидоризации. Теоретически неизбежность именно буржуазного развития, пусть и в своеобразной форме, была ясна, но большевики долго противились этому, хотя история принуждала их и последующих советских руководителей развивать рыночные и буржуазные отношения. Однако последовательно такая политика не проводилась – господствовала двойственность.
Еще в начале 1920-х годов это было отмечено в своеобразной концепции национал-большевизма. Н.В. Устрялов писал в 1922 г., что советская власть идет на уступки, компромисс с жизнью: «Сохраняя старые цели, внешне не отступаясь от “лозунгов социалистической революции”, твердо удерживая за собой политическую диктатуру, она начинает принимать меры, необходимые для хозяйственного возрождения страны, не считаясь с тем, что эти меры – “буржуазной” природы». Революционная Россия, писал Устрялов, «превращается по своему социальному существу в “буржуазную”, собственническую страну» [21, с. 139, 232]. Национал-большевизм никогда не был объявленной официальной идеологией в СССР, но был идеологией теневой. Ибо она была руководством (плохо осознанным или вовсе неосознанным) к практическим действиям, которые с большей или меньшей последовательностью осуществлялись весь советский период.