Всего за 259 руб. Купить полную версию
- Запретили продажу сигарет? Вижу в этом руку моего святого деда.
- Он же, по-моему, реформатор, или что-то в этом роде.
- Да, и мне стыдно за него.
- Мне тоже, - призналась она. - Ненавижу реформаторов, в особенности тех, которые пытаются реформировать меня.
- И много таких?
- Страшное количество. "Глория, если будешь так много курить, испортишь цвет лица!" "Глория, почему бы тебе не выйти замуж и не угомониться?"
Энтони был с ней всецело согласен, но ему стало интересно - у кого это хватало безрассудства говорить такое Глории?
- И наконец, - продолжала она, - все эти тайные реформаторы, которые вам же рассказывают жуткие сплетни о вас, не забывая упомянуть, как они вас всегда защищают.
А он наконец разглядел, что глаза у нее были серые, очень спокойные и холодные, и когда взгляд их останавливался на нем, Энтони понимал слова Мори о том, как молода и стара она могла быть одновременно. О себе она говорила как прекрасный ветреный ребенок, и замечания ее о собственных пристрастиях были искренни и неожиданны.
- Должен признаться, - серьезным тоном начал Энтони. - Даже я слышал кое-что о вас.
Мгновенно насторожившись, она выпрямилась и замерла. И эти ее глаза, напомнившие гранитный утес не только мягкостью серого оттенка, но и упорной пристальностью взгляда, буквально впились в него.
- Расскажите. Я поверю всему. Я верю всему, что про меня рассказывают. А вы?
- Неизменно! - в унисон согласились оба молодых человека.
- Тогда рассказывайте.
- Я все же не знаю, стоит ли, - поддразнивал Энтони, не в силах скрыть улыбку. Она была так явно заинтригована, что в своей готовности выслушать все что угодно выглядела почти смешной.
- Он имеет в виду твое прозвище, - сказал Дик.
- Какое прозвище? - осведомился Энтони с вежливым недоумением.
Она смутилась на мгновенье, потом рассмеялась, откидываясь на подушки и, возведя глаза к потолку, сказала:
- Глория "на всю страну" , - голос ее прямо искрился смехом, таким же неуловимо-неопределенным, как вереницы оттенков, которыми переливались ее волосы в смешении света от камина и лампы. - О, Господи!
Энтони был не на шутку озадачен.
- Что вы имеете в виду?
- Себя. Именно так меня окрестили какие-то глупые мальчишки.
- Разве ты не видишь, Энтони, - пояснил Дик, - что перед тобой всенародно прославленная путешественница и прочая, и прочая. Разве ты не это слышал о ней? Ее называют так уже много лет, с тех пор как ей исполнилось семнадцать.
Глаза Энтони сделались печально-насмешливыми.
- Что за Мафусаила в женском образе ты ко мне привел, Кэрэмел?
Даже если она и была уязвлена, то не показала виду, ибо вновь переключила разговор на самое главное.
- Так что же вы обо мне слышали?
- Кое-что о вашей фигуре.
- А-а, - протянула она, явно разочарованная. - И это все?
- О вашем загаре.
- Моем загаре? - Она была озадачена. Ее рука скользнула к горлу и на мгновенье замерла, словно ощупывая неровности этого самого загара.
- Помните Мори Нобла? Вы встречались с ним примерно месяц назад. И произвели большое впечатление.
Она на секунду задумалась.
- Да, помню. Но он мне так и не позвонил.
- Не сомневаюсь, что он просто испугался.
За окном была непроглядная темень, и Энтони вдруг изумился тому, что когда-то его квартира могла казаться безотрадной - таким теплом и дружелюбием веяло от книг, от картин на стенах, от доброго Баундса, выносящего из респектабельной полутьмы поднос с чаем, и троих симпатичных людей, оживленно перебрасывающихся шутками и смехом у весело горящего камина.
Разочарование
В четверг Глория и Энтони вместе пили чай в закусочной отеля "Плаза". На ней был отороченный мехом серый костюм - "потому что под серое просто необходимо сильно краситься", объяснила она, - крохотный ток лихо сидел на ее голове, позволяя золотистым локонам виться во всем их великолепии. При верхнем освещении лицо ее неуловимо смягчилось и казалось совсем юным, Энтони едва бы дал ей восемнадцать лет; очертания ее бедер в тугом футляре с перехватом ниже колен, который назывался в том сезоне юбкой, были изумительно округлыми и изящными, руки у нее были не "артистичные" и не массивные, а просто маленькие, как и положено ребенку.
Когда они вошли, оркестр взял как раз первые хныкающие аккорды матчиша, мелодия которого, полная кастаньетного треска и свободно-томных скрипичных гармоний, очень подходила для зимнего ресторанного зала, заполненного находящейся в приподнятом настроении по случаю приближающихся каникул толпой студентов. Критически оглядев несколько мест, куда можно было сесть, Глория, к некоторому раздражению Энтони, демонстративно повела его кружным путем к столику для двоих в дальнем конце зала. Добравшись наконец до места, она опять оказалась в затруднении. С какой стороны сесть - справа или слева? Ее прекрасные глаза и губы свидетельствовали о серьезности выбора, и Энтони еще раз подумал о том, как непосредственны были все её жесты: ко всему в жизни она относилась так, словно должна была постоянно что-то выбирать и оценивать в неистощимой груде подарков, разложенной на бескрайних прилавках.
Какое-то время Глория с безразличным видом наблюдала за танцующими и когда какая-нибудь пара, кружась, приближалась к их столику, негромко высказывалась:
- Вот, в голубом приятненькая девушка, - и Энтони покорно смотрел. - Вон там. Да нет же, сзади вас.
- Да, - соглашался он беспомощно.
- Но вы же так и не увидели ее.
- Я лучше на вас посмотрю.
- Я понимаю, но она на самом деле ничего. Только вот лодыжки толстоваты.
- Неужели?.. Ну, то есть, да, - обронил он рассеянно.
Девушка из пары, двигавшейся мимо, помахала им.
- Глория, привет! Эй, Глория!
- Привет.
- Кто это? - поинтересовался он.
- Понятия не имею. Так. - Она уже смотрела на кого-то другого. - Мюриел, привет! - Потом обратилась к Энтони. - Это Мьюриел Кэйн. Вот она, по-моему, симпатичная, хотя и не очень.
Энтони усмехнулся, фраза ему понравилась.
- Симпатичная, хотя и не очень, - повторил он. Она улыбнулась - и мгновенно заинтересовалась.
- Что в этом такого смешного? - Она была так трогательна в своем желании узнать.
- Просто смешно.
- Хотите потанцевать?
- А вы?
- Не знаю. Давайте лучше посидим, - решила она.
- И поговорим о вас. Вы ведь любите о себе говорить?
- Да, - она рассмеялась, уличенная в тщеславии.
- Я представляю себе вашу биографию как нечто этакое классическое.
- Дик говорит, что у меня ее вообще нет.
- Опять этот Дик! - воскликнул Энтони. - Да что он знает о вас?
- Ничего. Но он говорит, что биография любой женщины начинается с первым поцелуем и кончается, когда ей на руки кладут последнего ребенка.
- Это он из своей книги цитирует.
- Он говорит, что у женщин, которых не любили, биографии нет, у них - только история.
Энтони опять рассмеялся.
- Ну, вам, уверен, это не грозит.
- Я надеюсь.
- Тогда почему же у вас нет биографии? Разве у вас не было поцелуя, с которого можно начать отсчет? - И едва эти слова сорвались с его губ, он судорожно вздохнул, словно пытаясь втянуть их обратно. У этого ребенка?
- Не понимаю, что вы хотели сказать этим словом "отсчет". - суховато отозвалась она.
- А мне нельзя узнать сколько вам лет?
- Двадцать два, - сказала Глория, пристально глядя ему в глаза. - А вы сколько думали?
- Ну, около восемнадцати.
- Значит, пусть так и будет. Мне не нравится мой возраст. Ненавижу это больше всего на свете.
- Быть двадцати двух лет?
- Нет. Стариться и все такое. Выходить замуж.
- И вы никогда не собирались замуж?
- Не нужно мне все это, да еще куча детей, с ними возись.
Она явно не сомневалась в том, что может позволить себе говорить все что угодно. Затаив дыхание, он ждал се следующей реплики, надеясь, что она продолжит начатое. Но она лишь улыбалась, мило, однако без особого удовольствия. А потом в пространство между ними упало полдюжины слов:
- Как же я хочу желатиновых лепешек.
- Так они у вас будут! - Он подозвал официанта и послал его к сигаретному прилавку.
- Вы не будете возражать? Я их так люблю. Все насмехаются надо мной из-за этого, потому что как только отца нет поблизости, я тут же принимаюсь их жевать.
- Вовсе нет… А кто все эти юные создания? - спросил он внезапно. - Вы их что, всех знаете?
- Ну что вы, нет… Но они все из… да, наверное, откуда угодно. А вы что, никогда здесь не бываете?
- Довольно редко. "Охота за красотками" меня не очень занимает.
Это ее мгновенно заинтересовало. Она решительно отвернулась от танцующих, поудобнее устроилась на стуле и требовательно спросила:
- Чем же вы тогда занимаетесь?
Уже немного размягченному коктейлем Энтони был приятен этот вопрос. У него появилось настроение поговорить; больше того, ему захотелось произвести впечатление на эту девушку, которую оказалось неимоверно трудно чем-либо заинтересовать, - пастись она останавливалась где попало, а области неочевидно очевидного вообще предпочитала проскакивать. Ему захотелось порисоваться. Соблазнительно было предстать перед ней в романтико-героических тонах. Хотелось, наконец, стряхнуть с нее равнодушие, с которым она относилась ко всему, кроме себя.