Телец заставляет себя подождать, потом наконец возвращается, и тогда на радостях, желая отпраздновать возвращение упитанного тельца, отец закалывает блудного сына и предлагает его тельцу.
Я знал, что мать не верит ни во что, кроме денег. Но, как я уже говорил, она верила в то, что называла «формой», а форма, кроме всего прочего, понуждала ее посещать церковь и, в общем, уважать все, что было связано с религией. Она сделала каменное лицо, потом сказала особенно неприятным голосом:
— Ты же знаешь, что мне не нравится, когда ты смеешься над святынями.
— Да что ты, ни над какими святынями я не смеюсь.
Но что такое мое возвращение, как не принесение в жертву блудного сына, которым являюсь я, упитанному тельцу, которым является здесь все остальное? — И я повел
рукою вокруг, указывая на богатое убранство комнаты.
—Не поняла.
Как ни странно, у матери было своеобразное чувство
юмора, правда несколько тягостное и прямолинейное.
Потому она тут же, не улыбнувшись, добавила:
—Во всяком случае, могу сказать, что телец будет
сразу за этой горой макарон, вот только не знаю, достаточно ли упитанный.
Я ничего не ответил и продолжал пожирать свои макароны с удовольствием, к которому примешивалось раздражение, потому что я на самом деле был голоден и
запеканка была вкусная, но при этом я злился на самого
себя зато, что она мне нравится. Потом я поднял глаза на
мать и увидел, что она смотрит на меня неодобрительно.
—Надо лучше прожевывать, — сказала она, — пища
начинает перевариваться еще во рту.
—Какая гадость! Кто тебе это сказал?
—Все врачи это говорят.
Ее стеклянные голубые невыразительные глаза смотрели на меня поверх унизанных перстнями, скрещенных
под подбородком рук взглядом, трудно поддающимся определению. Я поспешно очистил свою тарелку, и мать тут
же холодно сказала Рите своим пронзительным голосом:
—Положи синьору Дино еще.
Рита, которая все это время стояла, прислонившись спиной к буфету позади матери, снова взяла фарфоровый сотейник и поднесла его мне. Я взял ложку, чтобы положить себе макароны, оставив левую руку лежать там, где она была, на краю стола. И вдруг почувствовал, как рука Риты, которой она придерживала поднос, легонько пожала мою, легонько, но так, что трудно было поверить в случайность этого прикосновения. Я не стал над этим особо раздумывать и снова принялся за еду. Потом спросил с отсутствующим видом:
—Ну а чем ты теперь занимаешься?
—Что ты имеешь в виду?
—То, что я сказал. Чем ты занимаешься?
—О, я живу точно так, как и раньше, ты же прекрасно все знаешь!
—Да, но за все те годы, что я жил не дома, я ни разу не спросил тебя, чем ты занимаешься. А раз уж я возвращаюсь, мне интересно это знать. Может быть, у тебя все переменилось.
—Я не люблю ничего менять. Мне нравится сознавать, что я живу сейчас точно так же, как жила десять лет назад и буду жить десять лет спустя.
—Но я-то ведь не знаю, как ты живешь. Ну, скажем так: в котором часу ты просыпаешься по утрам?
—В восемь.
—Так рано? Но я часто звоню тебе в девять, и мне говорят: синьора еще отдыхает.
—Да, бывает, я сплю и подольше, когда поздно ложусь.
—А проснувшись, что ты делаешь? Завтракаешь?
—Ну разумеется.
—В спальне, в столовой?
—В спальне.