Всего за 400 руб. Купить полную версию
– Хочешь меня придушить? – лежа на боку, слабо усмехается Сашка, наблюдая, как я сворачиваю подушку вдвое.
– Обязательно. Но чуть позже, – вернул Сашку спиной на кровать, приподнял ее бедра.
– У тебя криминальные наклонности, – протестует она, когда скомканная подушка отправляется ей под задницу.
– Еще какие, – закидываю на себя ее ноги.
– Интересно, и почему ты всегда предпочитаешь быть сверху?
«И действительно, почему?» Хмыкаю:
– Потому что снизу я беззащитный.
Вхожу в нее.
– Кто, ты? Ха-ха… ой!
– Ну не ты же, – делаю второй толчок. – Это ты у нас даже если снизу, то все равно сверху.
– Да? – изгибаясь, уперлась ладонью в изголовье кровати и затылком в матрас, подставляя мне под обозрение изгиб груди, тонкую линию талии, бархатистый живот. Картинка такая, что смотреть можно до бесконечности. И… надо ли говорить, что я отчаянно увлечен этой женщиной?
– Все, шш. После поговорим. – Третий, уже резкий толчок в нее, и ее руки поднимаются, ищут меня. Поняв, что ей до меня не добраться, разочарованно стонет. Еще один толчок, в этот раз медленный и глубокий, и она впивается ногтями в матрас. – О… о Господи!
Вот этот-то стон меня и доконал. Впрочем, она всегда умела выворачивать меня наизнанку. Сходу взял нужный темп. Понемногу забирая ее с собой на «тот» свет, сжал ее бедра, добавил пальцы, и она вскрикнула. Еще пара минут, и она, кажется, готова, но я чувствую, что она машинально закрывается от меня – поза чересчур откровенная. Но я уже неплохо знаю ее, а с точки зрения чувства юмора мы с ней действительно всегда смотрелись только в одно зеркало.
– Сань, – двигаясь в ней, тихо и вкрадчиво зову я.
– М? – она постанывает.
– Сань, а как по-эстонски кончить?
– Ч-что? – Сашка в изумлении распахнула глаза, приподняла голову, изумленно поймала мой взгляд, и – какое там на хрен смущение, если в ее темных, уже основательно поплывших зрачках загорелись две смешливые искорки. Не сдержавшись, хихикнула, и этот смешок мягкой волной прокатился по ее и моему телу, а я с облегчением выдохнул, ощутив, как она раскрылась. До конца. Для меня. Вся.
«Да, детка, мы неплохо изучили друг друга». Впрочем, эта мысль распадается на куски, когда я делаю новый толчок, а еще через пару минут все наши игры в ха-ха заканчиваются, и мы со стонами, под вопль будильника, кончаем практически одновременно.
Примерно через двадцать минут я, насвистывая, стою у плиты и орудую ложкой в высокой кастрюльке, деликатно оставив Сашку одну в спальне, пока она одевается. Выходит на кухню ко мне уже собранная, я бы даже сказал, деловитая (строгий пучок плюс свежевыстиранные и свежевысохшие джинсы и свитер). Но, главное, босиком.
– Почему не в тапочках? – киваю на маленькие голые стопы ног, быстро-быстро пробегающие по плитке пола по направлению к ближайшему стулу.
– Твои тапочки с меня сваливаются, – заявляет она и плюхается на стул, поджав под себя одну ногу. Шевелит пальчиками второй, а я стою и хлопаю ресницами, уставившись на ослепительно-белую узкую стопу с ноготками, покрытыми алым лаком, и пытаюсь восстановить способность связанно мыслить. Господи, что же это за морок такой? Ты пару раз взял ее ночью, она разбудила тебя в пять утра, чтобы продолжить, ровно тридцать минут назад вы еще раз переспали, а ты стоишь и не помнишь, о чем ты вообще ее спрашивал, и только марево картинки обнаженной женской ступни на сетчатке твоих глаз, да еще наступившая тишина напоминают тебе о том, что ты находишься в состоянии невесомости.
– Не смотри так, – смущенно шепчет она и, закрыв вспыхнувшее лицо рукой, делает вид, что поправляет волосы.
– Как «так»? – придя в себя, подхватываю кастрюльку за ручку и направляюсь к столу.
– Ты знаешь, как, – фыркает Сашка, и тут ее лицо изумленно вытягивается, когда она видит, что я выкладываю нам на тарелки.
– Это… это что, каша? – вскидывает на меня не верящие глаза.
– Мм. Овсянка, – усмехаюсь я.
– Слушай, я… я не буду, – растерянно бормочет она, когда я, закусив губу, чтобы не засмеяться, вручаю ей большую ложку. – А бутебродиков вчерашних нет?
Господи, тон до того жалобный, что я, не удержавшись, с грохотом ставлю кастрюлю на стол, отворачиваюсь и начинаю хохотать, опираясь о мойку.
– Не смешно! – обиженно жалуется она в мою спину.
Еле упокоившись, перестал смеяться. Оборачиваюсь:
– Ты вчера что помимо холодных бутербродиков ела?
– Ничего, – отвечает чуть раздраженно, напоминая мне, что она – взрослая-девушка-сама-по-себе.
– То есть, сидела на сухомятке. Да? – Пауза. – Все, Сань, давай, ешь кашу… Или, подожди-ка, так сказать, подсластим тебе пилюлю. – Распахнул холодильник, поискал глазами джем, сваренный Вероникой, прихватил банку и вернулся к Сашке: – На, в кашу положи, будет вкусно.
– Зараза, – бормочет она и добавляет что-то еще на эстонском, что, судя по тону, можно перевести как «черт бы тебя побрал, Сечин». Нехотя придвигает к себе тарелку с овсянкой, после чего прицельно смотрит на банку и, открутив крышку, щедро выкладывает на кашу клубничный джем. Зачерпнула эту смесь ложкой и, морщась, потянула ложку ко рту. Буквально слизнула каплю каши, задумчиво пожевала, издала нечто вроде одобрительного: «Хм» и, откинувшись на спинку стула, зачерпнула полную ложку. Переправила кашу в рот и вскинула на меня глаза: – Слушай, а вкусно! – Спохватывается: – А ты почему не ешь?
– И я буду, – невозмутимо киваю я и на ее глазах достаю из холодильника тарелку с нарезкой и сыром. Поставил все это на стол и, удобно расположившись на стуле напротив замершей Сашки, начинаю со вкусом складывать себе бутерброд. Саша медленно кладет ложку на стол, и я уже предвкушаю либо взрыв, либо, вообще, ложку мне в голову, но тут она начинает смеяться, и этот звук серебром разливается по моей кухне.
– Нет, ну ты нереальный, конечно, – успокоившись, вытирает мокрые от смеха глаза.
– Ага, я такой, – довольно киваю я и придвигаю к ней тарелку с нарезкой: – Угощайся.
– Да нет, ты, конечно, прав. Я лучше овсянку, а то и так после вчерашней голодовки желудок болит, – недовольно дергает носиком и принимается за кашу.
– Таблетку дать? – с бутербродом в руке замираю я.
– Слушайте, доктор, идите вы на фиг. – Сашка совершенно по-кошачьи высовывает язык и с коварным блеском в глазах начинает облизывать испачканную джемом ложку. А я смотрю на нее и думаю, что это она нереальная. Нет, не сложная – просто умная, тонкая, очень чувственная, потрясающая в постели и вдобавок с таким чувством юмора, который кое в чем превосходит мой стиль. Впрочем, если разобраться, то мы вообще с ней похожи.
«Похожи…»
– Слушай, а у тебя когда день рождения? – интересуюсь я, поднося ко рту бутерброд.
– Тринадцатого декабря, а что?
«Тринадцатого? Забавно. То есть если я родился первого января, то у нас с ней почти ровно девять лет разницы. ЕСЛИ, конечно, родился». Голову моментально сжимают стальные тиски, и я, буквально швырнув на тарелку свой бутерброд, откидываюсь на спинку стула, зажмуриваюсь и начинаю тереть переносицу.
«Что ж ты сделала, моя-сука-настоящая-мать, что я даже не знаю своей настоящей даты рождения? Что я тебе сделал, что ты мне так отомстила, и я даже не могу сказать женщине, что у нас с ней чуть меньше месяца разницы в дне рождения?» И флер и романтика беззаботного утра рассеиваются, обращаются в прах, и я уже начинаю жалеть, что Сашка сидит сейчас рядом и видит все это, и что я, чтобы остаться вежливым, даже не могу встать и уйти, закрывшись от нее дверью.
Не столько слышу, сколько чувствую, как она поднимается:
– Дай мне руку, пожалуйста.
– Зачем?
– Затем, – сама находит мою ладонь и пытается на нее опереться, чтобы забраться ко мне на колени.
– Не надо, – вяло сопротивляюсь я.
– Я стою босиком на холодном полу, – жестко напоминает Сашка. Приходится сдаться. Она перекидывает через меня ногу. Через секунду, устроившись на мне, обхватывает ладонями мое лицо и пытается заглянуть мне в глаза, а я отворачиваюсь.