Всего за 320 руб. Купить полную версию
На десятом витке рассматривать руины ему надоело, и он направил самолет в сторону Равнины. Только через пару минут он понял, что летит во вполне определенную точку: ему вдруг захотелось посмотреть (в последний, наверное, раз) на бывшее жилище Галилея.
По пути он довольно равнодушно отметил про себя, как изменились очертания Вторых гор. Когда же его самолет замер, как всегда, в полуметре над землей, он вышел и обнаружил, что стоит у подножия того, что не так давно было Первыми горами. Теперь это была не сплошная горная гряда, а, скорее, частокол из полуразрушенных каменных пиков разной высоты.
Там, где жил Галилей, как раз высилось два таких пика, а на месте самого жилища зияла огромная пещера почти во всю высоту сохранившейся скалы, напоминавшая гигантское, сильно вытянутое вверх яйцо.
Это было величественное зрелище: овальный проход не более десяти метров в ширину и почти километр в высоту, прорубленный в узкой скале. Видимо, на вершине скалы – там, где когда-то находился телескоп Галилея – образовалась большая дыра, и в пещеру струился яркий лунный свет.
Вопреки ожиданиям, внутри пещеры почти не было каменных обломков и даже пыли. Небольшое каменное возвышение в самом ее центре под серебристым потоком лунного света выглядело, как бесхозный пьедестал сбежавшей статуи.
Стас, вздрагивая от гулкого эха собственных шагов, пересек освещенное пространство и подошел к возвышению, верх которого находился на уровне Стасовой груди.
У него замерло сердце, когда он увидел, что на поверхности возвышения лежит большая тетрадь в обложке из твердой тисненой бычьей кожи, с обтрепанными краями и толстыми от старости страницами. Поверх тетради лежал небольшой кусок пергамента, на котором каллиграфическим почерком было выведено «Propter Stanislai».
Стас будто бы услышал, как во время их первой встречи с Галилеем тот обращался к нему своим хрипловато-скрипучим голосом «Станѝслав» – именно с ударением на втором слоге, а не так, как произносилось его имя на современной Земле. «Для Станѝслава».
Было решительно непонятно, как все это могло произойти: горы рухнули, а в пещере уцелело в полной чистоте и неприкосновенности послание Галилея ему, Стасу. Ведь не мог же Галилей знать, что ему предстоит сгореть, и подготовиться к этому, оставив своему горе-потомку некое загадочное наследство!
Или мог? А если мог – тогда зачем он вообще оказался в Долине? Может, он был уверен, что смерть неизбежна?
Стас тогда постарался пресечь поток все возникавших и возникавших вопросов, поскольку поиск ответов на них представлялся явно безнадежным. Конечно же, он захватил тетрадь с собой – но полетел с ней не в институт и не на развалины Долины: он улетел тогда очень далеко, в район того, что посчитал Четвертыми горами, отстоявшими от Третьих километров на сто.
Эти предполагаемые Четвертые горы не так сильно пострадали от дестабилизации, как все остальные, и Стасу удалось найти практически не тронутый разрушением уголок. Там он и провел еще два дня, с трудом расшифровывая старинные письмена Галилея – то латинские, то староитальянские.
В тетради были чертежи каких-то изобретений, разобраться с которыми Стас так и не смог, соображения Галилея по поводу происходившего на Другой Земле на протяжении четырех веков ее существования, описания возможностей, которыми обладал сам Галилей на Другой Земле…
С какого-то момента на страницах начало мелькать его, Стаса, имя. С удивлением Стас обнаружил, что многие из его поступков Галилей предсказал за много лет до того, как Стас оказался на Другой Земле – и даже за много лет до того, как он вообще родился. Правда, Галилей поначалу не называл по имени человека, который все эти поступки совершит, но тема правого инфинита звучала неизменно – просто до поры до времени было непонятно, кто именно будет этим инфинитом обладать.
Поразило Стаса и то, как долго Галилей держался и не осуждал своего беспутного потомка. Раз за разом оказывалось, что Галилей рассчитывал на какие-то решения и поступки Стаса, но Стас действовал совершенно иначе, и Галилей умудрялся находить этому какие-то оправдания.
Последней каплей, как Стас и ожидал, стало его решение наделить одновременно всех живущих на Другой Земле способностью создавать желаемое. После этого Галилей уже перестал оправдывать все деяния своего неразумного потомка.
В конце концов Стас обнаружил на страницах тетради прямое обращение Галилея к нему. Вначале ему показалось, что речь снова идет о каком-то неподвластном гуманитарному уму техническом изобретении. Вскоре обнаружилось, что изобретение было не техническое, а скорее… волшебное, что ли: Галилей пытался создать некий артефакт, который давал бы его обладателю силу управлять чужими мыслями и даже желаниями, и подробно описывал свои действия по его созданию.
Когда Стас это понял, то начал с замиранием сердца листать страницы все быстрее и быстрее, стараясь понять, удалось ли Галилею осуществить свой план. Время от времени он ловил себя на слегка снисходительном отношении к Галилеевым попыткам: ведь теперь он знал, насколько просто создать любую волшебную возможность. Но каждый раз он со стыдом себя одергивал: он-то свою способность получил уже в готовом виде…
Разумеется, Галилею все удалось, и он создал Власть-камень: именно так он назвал сотворенный им артефакт. В тетради имелось подробное описание того, какое влияние Власть-камень оказывает на людей, как им следует пользоваться и какие меры предосторожности следует соблюдать. Сам же Власть-камень (об этом тоже говорилось в рукописи) находился как раз внутри находившегося перед Стасом постамента: старый итальянец не поленился устроить там некое подобие каменного сейфа.
Эта часть записей была сделана на латыни – судя по всему, для дополнительной страховки от постороннего любопытного взгляда. С учетом дотошности Галилея можно было не сомневаться: используя такую страховку, тот наверняка заранее убедился, что ни один человек на Равнине, кроме Стаса, латынью не владеет.
Собственно, на этом записи в тетради и заканчивались – если не считать последних фраз. В этих фразах содержалось печальное напутствие Галилея Стасу. Стас читал его с некоторым смущением: почему-то ему казалось, что он подсматривает в замочную скважину, хотя никаких оснований для этого вроде бы не было. Если с грехом пополам перевести витиеватый старинный текст на современный язык, то там было написано примерно следующее:
«Станѝслав, ты совершил на Другой Земле много ошибок, и исправить их уже не сможешь. Я почти уверен, что новых ошибок ты не совершишь, но постарайся свести к минимуму последствия ошибок прежних. Иначе я никогда не смогу быть спокоен там, где я буду: мне не хотелось бы навсегда остаться тем, кто поселил в раю чудовище ада».
Стас тогда даже фыркнул от злости: ничего себе метафоры! Помнится, никто милого предка не просил ни о правом инфините, ни вообще о переселении на Другую Землю. Однако на протяжении трех последовавших за этой ночью лет он регулярно вспоминал и перечитывал эти слова, ища в них одобрения своим поступкам.
…С трудом вынырнув из ставших привычными, но оттого не менее мучительных воспоминаний, Стас все же заставил себя поднять тяжелую обложку и найти нужное место в Галилеевой тетради. Ему хотелось еще раз перечитать способ применения Власть-камня: вдруг получится все-таки отыскать в описании этого способа объяснение тому, почему Максу и другим удается Власть-камню не подчиниться.