Всего за 399 руб. Купить полную версию
Это всего лишь страх перед завтрашним днем. Ничего особенного.
Хелен пронзила взглядом журнал, будто он мог заставить девушку забыть о том, что волнение в ней зародилось задолго до того, как стало известно о приеме в гостиной. Оно появилось около полугода назад, вскоре после восемнадцатого дня рождения. Неведомая сила вывела любопытство Хелен за рамки приличия. Она стала наведываться в кабинет дядюшки по ночам, просматривать его личные бумаги, взбираться, затаив дыхание, на тихий чердак, заставленный стульями, и страстно кружиться в танце в безлюдной бильярдной комнате. И все это она делала только для развлечения, чтобы избавиться от неподобающей леди излишней энергии.
Другое объяснение волнению Хелен лежало стофунтовым грузом в ее подсознании: в жилах девушки текла кровь матери. Дядюшка с тетушкой никогда не говорили об этом вслух, но, когда они брали девочку к себе, на их лицах отражались опасения: что, если она унаследует необузданность матери? Еще в восемь лет Хелен твердо уяснила, что ей следует опасаться своего же нрава. В конце концов, именно по вине неуемного любопытства и излишней пылкости матери родители погибли, оставив своих детей сиротами. Хелен надеялась, что ей удастся избежать проклятия беспокойной жизни. Она прочла философский труд мистера Локка и сочла его радикальную теорию о том, что человек сам строит свою личность из полученного опыта и принятых решений, более убедительной, нежели чем идею предопределенного характера. Девушка листала страницы «La Belle Assemblée», изо всех сил убеждая себя в том, что сильное волнение не роднит ее с матерью, а является естественной реакцией на предстоящую встречу с королевой.
Она увлеченно пробежала глазами великолепную статью о мифологии, уверенно перевернула страницу и загляделась на изображение чересчур вытянутой фигуры леди в ярко-зеленом платье для верховой езды. Хелен цокнула языком. Очевидно, весенняя мода 1812 года намеревалась переплюнуть саму армию по части стиля. Черные ткани и расшитые галунами застежки вызывали всеобщее восхищение.
– Барнетт, где моя племянница? – Вопрос тетушки Леоноры донесся из коридора до библиотеки.
Хелен резко выпрямилась. Судя по золоченым часам на камине, прошло всего двадцать минут с тех пор, как тетушка отправилась любоваться новейшими карикатурами в модном журнале «Ackermann’s Repository»[4]. Обычно это занимало у нее два часа; должно быть, произошло нечто важное. Тихий голос дворецкого посоветовал хозяйке дома заглянуть в библиотеку. С каждым шагом слова тетушки звучали все громче – казалось, что она уже вошла в комнату. Хелен опустила ноги на пол и тремя быстрыми движениями разгладила предательские складки на муслиновой сорочке с завышенной талией. Девушка положила журнал на колени и на всякий случай еще раз затянула лиф.
Приоткрылась двустворчатая дверь. Барнетт на мгновение застыл в проеме – вежливая, хорошо продуманная пауза, во время которой человек, находящийся в комнате, может привести себя в порядок. К счастью, в этот раз Хелен успела подготовиться. Дворецкий тепло посмотрел на девушку и, получив немое одобрение, распахнул дверь и отступил в сторону. Тетушка Леонора, все еще в алой ротонде[5], вошла в библиотеку, не прерывая своей речи, и сняла с руки синюю перчатку. Ее личная горничная, Мэрфитт, не отставала от леди ни на шаг.
– Тебе будет сложно это признать, дорогая, однако я не сомневаюсь, что все правда. Я бы отмахнулась от слов мистера Шорэма, но позже мы встретились с леди Бэк, а ты знаешь, что я безоговорочно доверяю ее… – Тетушка умолкла, подбирая подходящее хвалебное слово.
– Ее шпионам? – предположила Хелен и благодарно взглянула на Барнетта.
Дворецкий с глубоким поклоном удалился из комнаты и закрыл за собой двери.
Тетушка Леонора натянуто улыбнулась:
– Ты прекрасно знаешь, что ни о чем подобном я не думала. Ее рассудительности. – Она вытянула перед собой перчатку.
Мэрфитт поспешно забрала ее у леди и накинула на запястье.
– Что вам рассказала леди Бэк? – поинтересовалась Хелен, сгорая от любопытства.
На мгновение оживленная улыбка тетушки превратилась в странную, натянутую гримасу. Она молниеносно проскользнула на подвижном лице Леоноры, и Хелен чуть было не проглядела ее. Девушка присмотрелась к тетушке: гримаса бесследно исчезла, оставив после себя слегка опущенные уголки рта и морщинки у глаз. Поспешно скрытое неприятное осознание – Хелен не сомневалась в том, что ее догадка верна. У девушки была отличительная особенность – она умела распознавать выражения лиц, стоило ей как следует на них сосредоточиться. Это поражало и в некоторой степени возмущало объекты ее исследования. По крайней мере, тетушке с дядюшкой стало не по себе от ее талантов, и они запретили Хелен озвучивать свои наблюдения, особенно дома. Леди полагается раскрашивать ширмы, читать баллады, задыхаясь от рыданий, и играть на фортепиано, а не срывать маски в приличном обществе.
– Сегодня на улице очень холодно, – заметила тетушка. – Надеюсь, нас не ждет такая же весна, что и в прошлом году.
Внезапная смена темы застала Хелен врасплох, и на секунду она умолкла. Тетушка явно что-то скрывала.
Девушка предприняла вторую попытку:
– О чем же вы говорили с леди Бэк, что вернулись так рано?
Тетушка принялась стягивать другую перчатку и обратила внимание на журнал «La Belle Assemblée», все еще лежавший у племянницы на коленях:
– Ты выбрала костюм для верховой езды по вкусу? Чтобы его успели сшить к началу сезона, необходимо уже на этой неделе обсудить фасон с мистером Дюреем.
Хелен обратила внимание на поджатый рот Леоноры – он означал прямой отказ – и удержалась от третьей попытки. Она решила дождаться, пока Мэрфитт покинет комнату.
– Мне ничего не понравилось, – ответила девушка. – Наряды в этом сезоне уж больно вычурные. – Она сморщилась и только потом вспомнила о своем обещании больше никогда так не делать.
Хелен всегда знала, что нос – не самая красивая ее черта. Слишком длинный, слишком узкий. Позже пришло болезненное осознание того, что все в ней длиннее и у же, чем следует. Мало того что Хелен обладала ростом выше среднего, она еще и была худа, как пугало, – так говорил ее старший брат, Эндрю. Хоть подруги и убеждали девушку в том, что она божественно стройна, зеркало у нее было, и Хелен понимала, что она – Длинная Мег[6] по сравнению с другими, да и сморщенный нос не добавляет ей очарования.
Тетушка Леонора сняла вторую перчатку:
– Дай тебе волю, и ты нарядишься, как квакер[7].
Хелен показала ей разворот с возмутившей ее иллюстрацией:
– Сами посмотрите, на одном лифе уже двадцать пять расшитых галунами застежек! Я не хочу спугнуть лошадь своим платьем. Разве я многого прошу?
Тетушка издала громкий, присущий только ей смешок, за который друзья прозвали ее леди Смех, а враги – леди Иа, считая, что он напоминает крик осла.
– В другом сезоне, моя дорогая. В этом один военный вздор.
– Бонапарт за многое должен перед нами ответить. Сначала Европа, теперь наша мода. – Хелен закрыла журнал и положила его обратно к себе на колени.
– Тебе и правда достался угрюмый юмор матери. – Тетушка Леонора приподняла подбородок, чтобы Мэрфитт расстегнула пуговицы на ротонде. – Царствие ей небесное.
Хелен опустила взгляд, изображая повышенный интерес к обложке журнала. Она считала, что на редкие замечания о матери лучше не отвечать, особенно если они касаются их общих черт. Девушка знала, что это не комплименты.
– Обещай, что в «Олмаке»[8] ты воздержишься от столь недостойных острот.
– Никаких острот, – покорно согласилась Хелен, но все-таки не удержалась и добавила: – Может, мне следует молчать до самой свадьбы?