Гаскелл Элизабет - Крэнфорд стр 13.

Когда мы с ним вернулись в дом, обед уже ожидал нас на кухне - не знаю, как иначе назвать эту комнату, где справа и слева от камина вдоль стен стояли дубовые шкафы и лари, а пол был каменным, хотя середину его и закрывал небольшой турецкий ковер. Это помещение было бы нетрудно превратить в красивую, обшитую темным дубом столовую - стоило лишь убрать плиту и другие кухонные приспособления, которыми к тому же давно уже не пользовались, так как настоящая кухня находилась в пристройке. Предполагалось, что после обеда мы удалимся в безобразную залу, обставленную тяжелой неудобной мебелью, но удалились мы в комнату, которую мистер Холбрук называл своей конторой, - тут он еженедельно выдавал жалованье своим батракам, сидя за большим письменным столом у двери. Эту очаровательную гостиную (окна ее выходили в фруктовый сад и везде - на стенах, и на полу - танцевали тени веток) заполняли книги. Они лежали на полу, ряды их тянулись по стенам, стол был ими завален. Мистер Холбрук, несомненно, гордился таким их изобилием и немного его стеснялся. Тут можно было найти все жанры, хотя преобладали стихи и страшные романы. Судя по всему, он выбирал книги в согласии с собственным вкусом, а не потому, что они слыли шедеврами или принадлежали перу признанных классиков.

- Нам, фермерам, - сказал он, - вроде бы не пристало тратить время на чтение, но без этого как-то нельзя обойтись.

- Какая прелестная комната, - сказала мисс Мэтти sotto voce.

- Как тут приятно! - сказала я вслух почти одновременно с ней.

- Ну, если вам тут нравится… - сказал он. - Только удобно ли вам будет сидеть на этих треугольных кожаных стульях? Мне-то она нравится больше парадной комнаты, но я думал, что для дам та больше подходит.

Та комната, бесспорно, заслуживала названия парадной, но подобно всему, что парадно, она не была ни приятной, ни удобной, ни уютной. А потому, пока мы обедали, служанка как следует протерла черные кожаные стулья в конторе, и там мы провели остальную часть дня.

Пудинг нам подали перед жарким, и я было решила, что мистер Холбрук собирается принести извинения за свою старомодность, так как он сказал:

- Не знаю, может быть, вам нравятся модные обычаи…

- О, вовсе нет! - ответила мисс Мэттк.

- Мне вот они тоже не нравятся, - продолжал он. - Но моя экономка все переворачивает по-нынешнему, хоть я и говорю ей, что смолоду привык следовать правилу моего отца: "Не съешь суп - не получишь клецок, не съешь клецки - не получишь говядины". У нас в семье всегда начинали обед с супа. Потом мы ели пудинг с салом, сваренный на мясном бульоне, а уж только потом мясо. Если мы не съедали за ужином суп, то не получали клецок, которые нам нравились куда больше. А жаркое давалось на заедку, и только тем, кто как следует разделается с супом и клецками. Нынче же пошла мода начинать со сладкого, и обед точно наизнанку вывертывают.

Когда подали утку с зеленым горошком, мы в отчаянии переглянулись - у наших приборов лежали только двузубые вилки с темными роговыми ручками. Правда, их сталь сверкала, как серебро, но что нам было делать? Мисс Мэтти ела горошинки по одной, насаживая их на зубцы - точно Амина зернышки риса, после пира с вурдалаком. Мисс Пул со вздохом отодвинула нежный молодой горошек к краю тарелки, почти его не попробовав - он упорно проваливался между зубьев, как она ни старалась. Я поглядела на нашего хозяина - горошек стремительно исчезал в его обширном рту, подхватываемый закругленным концом широкого ножа. Я увидела, я последовала кощунственному примеру, я осталась жива и здорова! У моих друзей, несмотря на созданный мной прецедент, все-таки не хватило духа настолько преступить правила хорошего тона, и если бы мистер Холбрук не был столь голоден, он, возможно, заметил бы, что его отличный горошек остался почти нетронутым.

После обеда ему принесли глиняную трубку и пепельницу, а он, попросив нас, если нам неприятен табачный дым, удалиться в соседнюю комнату, где он вскоре к нам присоединится, протянул трубку мисс Мэтти, чтобы она ее набила. В дни его юности такая просьба считалась честью для дамы, к которой она была обращена, однако адресовать подобную любезность мисс Мэтти было, пожалуй, не слишком уместно, так как старшая сестра приучила ее относиться к курению с величайшей брезгливостью и отвращением. Впрочем, если ее благовоспитанность и была возмущена, ей тем не менее польстило такое предпочтение, а потому она изящно набила трубку крепким табаком, после чего мы удалились в контору.

- Как приятно обедать у холостяка! - вполголоса сказала мисс Мэтти, когда мы расположились там. - Надеюсь только, что в этом нет ничего неприличного. Ведь все, что приятно, почти всегда неприлично!

- Сколько у него книг! - воскликнула мисс Пул, оглядывая комнату. - И до чего же они пыльные!

- Мне кажется, в таких же комнатах обитал великий доктор Джонсон, - сказала мисс Мэтти. - Какой, наверное, образованный человек ваш кузен!

- Да, - согласилась мисс Пул. - Читает он много, но, боюсь, живя в одиночестве, он очень огрубел.

- Ах, "огрубел" - слишком суровое слово. Я бы назвала его эксцентричным; очень умные люди всегда эксцентричны, - возразила мисс Мэтти.

Когда мистер Холбрук опять присоединился к нам, он предложил прогуляться по лугам, но мисс Мэтти и мисс Пул обе опасались сырости и грязи, да и старомодные капюшоны на обручах, которыми им пришлось бы прикрыть чепцы, не отличались изяществом, а потому они отказались, и я вновь оказалась его единственной спутницей, так как ему, объяснил он, нужно было посмотреть, чем заняты его работники. Он шел широким шагом и молчал, не то совершенно забыв о моем присутствии, не то умиротворенный своей трубкой. И все-таки это не было молчанием в собственном смысле слова. Он шел немного впереди меня, сутулясь, заложив руки за спину, и когда его внимание привлекало какое-нибудь дерево, облако или встающая вдали зеленая гряда холмов, начинал звучным голосом декламировать стихи с той выразительностью, какую рождает лишь истинное чувство прекрасного. Мы приблизились к старому кедру, осенявшему угол дома.

- "Кедр распростер покровы темно-зеленой тени". Великолепно выражено - "покровы"! Удивительный поэт!

Я не знала, обращается ли он ко мне или нет, однако согласилась - "удивительный!", хотя даже не знала, о ком идет речь: мне надоело, что меня не замечают и из-за этого я принуждена молчать.

Он быстро обернулся ко мне.

- Это вы правильно сказали - удивительный. Да, когда я прочел в "Блэквудс" статью о его стихах, и часу не прошло, как я отправился за семь миль пешком в Милстон (лошадей свободных не было) и сразу же заказал эту книгу. Вот скажите, какого цвета бывают в марте почки вяза?

"Наверное, он сошел с ума! - подумала я. - До чего же он похож на Дон-Кихота!"

- Так какого же они цвета? - повторил он с жаром.

- Право, не знаю, сэр, - ответила я, смиренно признаваясь в своем невежестве.

- Конечно, не знаете. И я не знал, - старый дурак! - пока не явился этот молодой человек и не сказал мне: "Черны, как почки вяза в марте". А я ведь всю жизнь прожил в деревне - тем более должно мне быть стыдно. Черные! Они черны как смоль, сударыня.

И он снова зашагал вперед в такт музыке каких-то стихов, которые пришли ему на память.

Когда мы вернулись, он во что бы то ни стало захотел прочесть нам все стихи, о которых говорил мне. Мисс Пул поддержала его в этом намерении, - наверное, потому, решила я, что ей хочется, чтобы я услышала прекрасное чтение, которое она так расхваливала; однако позже она объяснила, что добралась в своем вязании до трудного места и хотела считать петли, а не разговаривать. Мисс Мэтти одобрила бы любое его намерение, что, впрочем, не помешало ей крепко уснуть через пять минут после того, как он начал читать поэму, озаглавленную "Замок Локсли", и сладко дремала, пока он не кончил. Когда же он умолк и внезапная тишина ее разбудила, она, почувствовав, что следует что-то сказать, и заметив, что мисс Пул считает петли, воскликнула:

- Какие миленькие стихи!

- Миленькие, сударыня? Они великолепны! Подумать только - миленькие!

- О да! Я и хотела сказать - великолепные, - поправилась она, испугавшись неодобрения, которое вызвало у него это слово. - Они так похожи на великолепную поэму доктора Джонсона, которую часто читала моя сестра… я забыла ее название. Как же она называлась, милочка? - обратилась она ко мне.

- Про какую вы говорите, сударыня? О чем она?

- Я не помню, о чем она, и забыла ее название, но ее написал доктор Джонсон, и она очень красива и очень похожа на ту, которую нам сейчас прочел мистер Холбрук.

- Я что-то ее не вспоминаю, - задумчиво сказал он. - Правда, я плохо знаю стихи доктора Джонсона. Надо будет почитать их.