Но подлинный расцвет наступил, когда поселение обрело статус вольного города, дарованный местным князем, желавшим прослыть справедливым и мудрым правителем. Он воспринял начало свободного судоходства на Балтике как знак свыше и превратил городок в крупный порт, куда сходились нити караванов из Британии, Дании, Нормандии, Бургундии, Саксонии и многих других земель, кои только отыщутся на карте.
С течением времени город богател, расширялся, его порт принимал корабли со всей Балтии и Германского океана, а также из самых удаленных стран Европы и Азии. Древнее святилище ушедшего на покой бога, чье имя забылось за давностью лет, пришло в упадок, однако его место не занял новый храм. Вавилонское смешение нравов и обычаев не позволило укоренить в краях, где сходились язычники, магометане, иудеи и христиане, веры в единого вседержителя еще и потому, что говорившие на разных языках люди, поклонявшиеся разным богам, на самом деле веровали лишь в златого тельца – его воплощением с течением лет и стала Купеческая гавань. Дух соблазна так крепко засел в каменных стенах города, что выветрить его не удавалось ни одному проповеднику. Глядишь и он, спустя время, начинал сказывать истории только после того, как в его кружку падала монета. Когда этот надоедал, жители Купеческой гавани шли к другому сказителю, который и брал дешевле, и повествовал красней, или возвращались в порт, ведь после духовной пищи надлежит набить нутро пищей телесной. А после испытать плотское удовольствие, благо таковых в кабаках и городских домах терпимости всегда было в избытке.
Именно в ту пору в Купеческую гавань прибыл двухмачтовый ганзейский когг с темными парусами, потрепанными злыми мартовскими ветрами, и угрюмым экипажем на борту, не говорившим ни на одном известном в городе языке. Впрочем, матросы горожан интересовали в последнюю очередь, ведь Купеческую гавань посетил сам владелец судна, богатый торговец, знаток древности и ценитель особенных удовольствий, каких здесь было во множестве. Но его тугой кошель открывался и по другой причине: владелец, которого видели немногие, а имени и вовсе никто не знал, искал запретные манускрипты ушедших времен, эликсиры и снадобья, еще таинственные амулеты, дарующие не то безграничную власть, не то бесконечную жизнь – что именно он разыскивал покрывала тайна, но сколько легенд породила она, сколько баек и присказок появилось на свет уже в первую неделю по его прибытии. Конечно, все они были лишь досужими домыслами, но коли сам владелец когга не противился их распространению, значит, прибыл сюда не зря, и в городских трущобах или знатных домах искал людей, могущих продать или обменять необходимые ему вещицы.
Пока слухи расходились по окрестностям, а нужные люди сыскивались, торговец скучал, измысливая новые способы занять себя. И вот однажды, оказавшись на городском рынке, услышал он как играет на флейте и виоле один побирушка. Стоило тому взять в руки инструмент, гомонящая рыночная площадь затихала в немом изумлении, мгновенно обращаясь в слух, и даже последняя служанка, пришедшая на рынок за зеленью, не скупилась на монетку, вдосталь наслушавшись бередящих душу мотивов. Ганзейский богач позвал музыканта к себе на когг, где и жил, презирая местные постоялые дворы, как баяли портовые рабочие, в невообразимой роскоши.
Но прежде, чем Кудор – верный слуга и помощник богатого торговца – предложил рыночному музыканту служить его господину, он с вежливым поклоном дал ему в руки резной ларец из чёрного дерева. Шкатулка тотчас раскрылась, словно менестрель нажал на скрытый механизм. Молодой человек жадно заглянул внутрь и удивленно обратил взор на слугу – нутро шкатулки оказалось пустым и тёмным, точно предрассветная тьма. Кудор расплылся в улыбке, обнажив крупные зубы, отнял ларец и шепнул музыканту, что богатый иноземец желал бы видеть его среди своей свиты и ежели он согласен, пусть завтра же явится на когг – тогда шкатулка доверху наполнится золотом. Менестрель присмотрелся к невысокому крепышу с острым взглядом и темными, начавшими уж седеть волосами. Ведь именно Кудор, всем известно, рыскал по городу в поисках необходимых хозяину тайных вещиц, и служил неусыпным стражем в те дни, когда купец соизволял сойти на набережную и отправиться в город. Вид у слуги столь щедрого господина был затрапезный, словно богатый купец одаривал Кудора одной только милостью, да и сам служка последние дни как-то сжался и усох, верно, устал метаться по городу, исполняя все новые поручения.
Молодой менестрель покачал головой. Ведь он свободен, точно утренний бриз, и не хочет служить никому. Хотя истинная причина его нежелания устроить свою жизнь под теплым крылышком богатого торговца крылась совсем в ином. И история эта была тем удивительней, чем проще рассказывалась.
Анджей, именовавший себя в Купеческой гавани Музы́кой, родился и вырос при княжеском дворе. Жил сиротой, не зная отца и матери. Из-за болезненности и внешней хилости его отрядили поварёнком на кухню. Стряпухи жалели задумчивого и рассеянного тихоню и потому тяжёлой работой его не нагружали, прощали леность и необязательность, а то и подкармливали вкусненьким. Даже когда его нужно было пожурить – стоило мальчику поднять на разозлённую повариху исполненные печалью глаза, – вмиг утихала злоба. Вместо оплеухи повариха ласково трепала сиротинушку по затылку и уходила, утирая навернувшиеся на глаза слезы. После и вовсе перестали давать задания, все одно не выполнял, а если и пытался, получалось из рук вон плохо. Вечно что-нибудь напутает. А кому на кухне мешанина нужна? Анджей все чаще без дела болтался во дворе или отлеживал бока на сеновале, напевая пришедшие на ум мелодии чистым звонким голосом. Так красиво пел, что заслушивались все дворовые служки. Однажды паренек принялся подпевать, когда для князя во время послеобеденного отдыха играл на лютне придворный шут Кома́. Князь услышал и приказал приставить сироту на обучение к придворному менестрелю.
Кома не был рад довеску. Хвороба беспрестанно выкручивала старого лицедея, давила сердце. Боль редко отпускала его, разве после приема спорыньи, а потому, стоило снять шутовской наряд, наигранная улыбка извечного балагура тут же слетала с его лица, он становился злобным и ворчливым, не терпящим малейшей провинности. Лишь добрая кружка пива или стакан сливовицы могли ненадолго утишить пыл старика, но слабое сердце не позволяло злоупотреблять горячительными напитками. Зато Анджей всякий раз оказывался под рукой. Со временем шут пристрастился вымещать на ученике всю горечь обрыдлого существования. Случалось, так отколотит, что и сесть больно, и стоять невмоготу. Анджей люто ненавидел учителя, а узнав привычки шута, иной раз исхитрялся избегать трёпки. Впрочем, когда сердце не мучило тяжестью, и испарина не холодила лоб старика, тот прилежно, в меру своего понимания музыки, занимался с вверенным ему учеником. Особенно тяжело пареньку давалась виола, но под строгим надзором Комы, остервенело лупившем паренька за малейшую нестройность в звучании, юноша довольно быстро стал добрым музыкантом. Что, впрочем, не избавило его от ежедневных побоев учителя. Казалось, Анджей притерпелся к тумакам и зуботычинам. Вот только однажды поутру Кому нашли в постели мёртвым. В причинах внезапной кончины старика разбираться не стали. Все знали о тяжелой болезни и никто не заподозрил ученика. А это он, доведенный до отчаяния свирепой взбучкой за порванную струну, отыскал в лесу бледную поганку, выжал горький сок и подлил его Коме в целебную настойку.