Всего за 349 руб. Купить полную версию
3
За дверью его накрыло запахом вареной гречки и отдающей чем-то кислым, перебродившим, сыростью. Лампочка на потолке проигрывала неравный бой тьме по углам маленького холла. В каморке у консьержки было совсем уж черно, лишь слабо мерцал выпуклый кинескоп старенького «Рубина», бросая отсветы на столь же древнее и такое же квадратное лицо дежурной. Старуха жевала кашу и смотрела выступление мэра перед камерами. Звука у телевизора не было, поэтому казалось, что мэр тоже что-то молча жует. Заметив Костю, консьержка выудила пальцы из тарелки и поднялась с дивана.
– Здра-авствуйте!
– Добрый вечер, Азатгуль, – ответил он, отдышавшись. Перед глазами все еще стояла пугающая в своей нелепости картинка: темный ручеек хитиновых панцирей, целенаправленно, осознанно текущий в его сторону. Щеки вспыхнули то ли от того, что к лицу прилила отхлынувшая во время пробежки кровь, то ли от запоздалого стыда. Боже! Увидь Вика позорное бегство своего кавалера – и тот мог бы забыть про следующее свидание.
– Припозднились сегодня, – губы старой казашки растянулись в фальшивой подобострастной улыбке, такой же кривой, как и ее раскосые глаза. Над верхней губой торчало несколько темных волосков, а по нижней стекала, набухая на подбородке мутной каплей, пережеванная греча. – На двенадцатом у Петровых сегодня праздник! Вроде как день рождения у девочки ихней. Я вот думаю, это уже слишком. В такое время деткам спать давно пора, а они все шумят-гуляют, в трубу для мусора пустые бутылки бросают…
Костя понятия не имел, кто такие Петровы. Некоторых соседей, с кем пересекался в лифте, он мог бы узнать в лицо, но по фамилиям и кто где живет – не разбирал. Кроме Азатгуль и еще одного пенсионера, дяди Вити, который жил этажом выше… Семей же с детьми в доме хватало: на выходных площадка с качелями и песочницей, насколько он мог оценить, глядя из окна, была заполнена. Скакала ли там среди прочей ребятни девочка каких-то Петровых, его совершенно не волновало.
– …вот они там пьют, едят, мусорят, а потом у нас в доме вредители заводятся, тараканы.
– Тараканы?.. – Костя невольно вздрогнул.
– Да, да! Тараканы!.. Нашар тарақандар! – Старуха воодушевленно затрясла головой, с подбородка капнуло. – Гадкие тараканы. Вредные, опасные. Еду портят.
Она вытерла рот запачканной в каше ладонью, заставив его поморщиться: Бывают люди не менее гадкие, чем «таракандары».
– И воду еще. Таракан любит воду, особенно такой, как эти.
– Крупные такие, черные? – Костя вспомнил раздавленную тварь: та больше смахивала на жука неизвестного вида, чем на типичного прусака.
– Да, да, точно-точно! – Консьержка закивала еще радостнее, и вареные зерна гречихи полетели в его сторону. – Лесные тарақандар, дикие! Мусорщик жаловался, когда днем заезжал. Много, много тарақандар!
– Так вы сами-то их не видели?
– Видала, видала, а как же! Большой таракан, зұлмат какой черный!.. Еду портить будет, по дому бегать будет, нашар тарақандар!
– А что, Азатгуль… – осторожно поинтересовался Костя. – Эти таракандары… они вели себя как, нормально?
– Вели как?.. – Она посмотрела на него с удивлением. – Как тараканы…
– Может, мусорщики обратили внимание? Ничего такого, странноватого, про этих таракандар не рассказывали?
– Ничего такого… странно-ватного… А! Вспомнила! – Глаза старухи широко распахнулись. – Голодные тарақандар, шибко голодные!.. Такие голодные, аж пауков едят! Мусорщик шибко удивлялся. Говорит, первый раз такое видал. Говорит – так-то наоборот, пауки тараканов жрут, а тут задом наперед вышло. Голодные тарақандар, шибко голодные! Всю еду портить будут. Воду портить будут. Сами не уйдут. Но я уже СЭС звонила. Правда, они если только завтра приедут, а то и в четверг. Лето, говорят, жара. Много сигналов, говорят, времени нету.
Последние слова консьержки привели его в чувство. Вре-мя-та, вре-мя-та ско-ха! Завтра снова метро с утра пораньше, работа. А он, вместо того чтобы распластаться по кровати, на полном серьезе слушает старческие бредни о страшно голодных тарасиках. Трясется от одной мысли про таракашек, что ползают ночами по улочкам Митино.
– Пойду я, пожалуй. До свиданья, Азатгуль. – Он поспешил на площадку у лифтов.
– Это Петровы все! И Виктор Палыч!.. Мусорят! Из-за них вредитель завелся!.. – доносилось ему вслед.
– Да-да, я понял, Азатгуль! – отмахнулся Костя. – Таракандары атакуют!
4
В квартире было темно и душно. Хозяева денег на кондиционер пожалели, а окна Костя не открывал. Еще подростком привык держать ставни закрытыми, чтобы не получить от матери на-ха-няй. В детстве, впрочем, комарам окна не были помехой, а однажды Костик обнаружил у себя в спаленке огромного сверчка. Здесь, в Митино, подобных проблем он уже не испытывал – как-никак седьмой этаж. Но привычка осталась. Костя вывалил ключи и телефон на тумбочку в прихожей, скинул обувь, одежду. Прошел в одних трусах в уборную, помочился. Душ успел принять у Вики, так что просто сполоснул руки над раковиной и смыл пот с лица. На кухне перелил остатки воды из фильтра в кружку, одним махом осушил и заново наполнил приемник. Соорудив тощий сэндвич из белого хлеба и ломтика ветчины, отправился в спальню, где и поужинал в темноте, сидя на краю кровати.
Хос-спа-ди, весь-ва-ца! – квакнула где-то в подворотне сознания мать.
Мусора, мусора много будет, плохие таракандар! – вторила ей Азатгуль.
– Идите в жопу, – сказал Костя им обеим, а заодно и всем прочим своим внутренним таракандарам. Быстро дожевал бутерброд и улегся.
Наверху глухо громыхнуло.
Надеюсь, это табурет свалился на бок, когда Виктор Палыч повис в петле.
Дядя Витя имел дурную привычку, выпив, засыпать в ванной с открытым краном. И даже не думал оплачивать ремонт. Вот уж кто настоящий вредитель, не зря от него и консьержка воет. Впрочем, эта от всех воет… Костя был уверен, что и ему от нее тоже достается. «Тридцать два уже, а ни жены, ни детей, а си-ме и па-ду-мать не-ха-да…»
Почему старики всегда мешают жить молодым? Новое поколение должно мягко сменять старое, как после выхода новой операционной системы уходят в прошлое предыдущие. Жаль, что их – Азатгуль, дядю Витю, мать и им подобных – нельзя стереть с винчестера планеты Земля.
Жаль, что их нельзя раздавить, как тараканов.
Жара и влага пропитали комнату. Простыня липла к коже. Спасаясь от духоты, он повернулся на спину, спихнув ногой одеяло. Все равно было душно. Температура?.. Могло продуть, пока шел еще разгоряченный от Вики. Костя помнил, что градусник лежит на верхней полке в боковой секции шкафа, подле кровати. Рядом с баночкой шипучих «Упса» и другими таблетками. Но, может, дело не в температуре? Может, он просто переутомился, не выспался, да и нервы ведь не железные.
Костя попробовал отвлечься, вспомнить сегодняшнее свидание, Вику. Ее ласки… У него с первого раза толком ничего не вышло – слишком долго вся его половая жизнь сводилась к мимолетным передергиваниям шкурки под одеялом. Так что девушке пришлось помогать. Сейчас ее помощь ему тоже не помешала бы, но перед глазами вместо блондинки с маленьким, упруго выпирающим под юбкой задом внезапно нарисовалась мать, непотребно пьяная и голая.
Свесив меж целлюлитных бедер многочисленные жировые складки, Елена Николаевна Пургина гниющей дохлой медузой растеклась на столике перед кроватью. Открывала и захлопывала гигантскую пасть, и изо рта с протяжным шелестом — ссскырсссссск – выскакивала, как из принтера, бумага. Потом мать сыто рыгнула и превратилась в Азатгуль, лицо которой снежило помехами, как кинескоп старого «Рубина». Пару секунд спустя помехи исчезли, на экране, то есть прямо на лице казашки, возник Виктор Палыч, в классических трениках и майке дающий интервью для «ТВ-3». Дядя Витя жевал гречку и рассказывал что-то про санитарно-эпидемиологическую ситуацию в Митино. И мял в мозолистой ладони бумагу – ту самую, которой блевала мать.