Всего за 400 руб. Купить полную версию
Вот и я вроде стал в тупик, не понимая – зачем мне всё это… А потом подумал: «Общайся Достоевский только с единомышленниками, разве смог бы он написать «Бесов»?
А тут ещё научился получать удовольствие от людей, не приемлющих мата. В соответствующий момент, дождавшись, когда собеседник многозначительно закатит глазки, оттопырит пальчик, а всем остальным телом примет позу, словно бы в жажде исцеляющего пинка (от чего я, разумеется, воздерживаюсь, поскольку собеседником может быть – и чаще всего бывает – дама), спешу участливо заметить:
– Очень хорошо вас понимаю. Вы же – не Пушкин, не Бродский. Конечно, вы не можете себе позволить таких слов!
И с удовольствием, с каким, обычно, вгоняют осиновый кол, добавляю:
– Я вот – могу.
Тему разговора, как правило, сразу меняют.
На одном из поворотов судьба обошла меня, приняв образ депутата, имя которого должно быть предано забвению. Я готовил к печати свой первый роман. Выпускающий редактор, ткнув пальцем в текст, сказала:
– Вот это мы не сможем пропустить. Законодательная инициатива вышла. Слышали?
Про инициативу я слышал. Её, кстати, к тому моменту успели принять. Она стала законом.
Чувствуя, как жмётся сердце, я глянул, какой эпизод вменяется мне в крамолу.
А вот какой:
«В одном из плюгавеньких магазинчиков, у игрального автомата стояли две агрессивные, полуизжёванные матроны. Видимо, ещё задолго до моего прихода они что-то не поделили, поскольку хоть и бранились друг на друга, но уже чисто рефлекторно. Вид игруньи имели страшный, наркотически обусловленный. Особенно когда какая-нибудь, приостановив вращение выпученных глаз, в перерыве между закидыванием жетонов в щель тихим голосом процеживала такую, например, фразу:
– И даже не стой со мной рядом, курва, я тебе сказала, блядь, играй в другом месте, стерва такая…
Секунд через пять звучал ответ:
– Ты мне, пизда, мозги не еби. Играешь себе и играй, пока, нахуй, жива ещё. Вот я кончу сейчас и тебя, суку, выебу, пидорку ебаную, за язык твой вонючий. Пизда косая. Хуй ты выиграешь у меня…
Первая игрунья вздрагивала:
– А ты хуями меня не тычь, пизда-блядь. Я хуи твои на своём хую вертела, пиздарванка.
Та от неожиданности роняла жетон.
– Во! Во! – механически радовалась первая. – И руки под хуй заточены. Не можешь нихуя.
Тут у обеих разом закончились жетоны. Игруньи моментально договорились между собой о продолжении, наменяли у продавщицы магазина новых медяков, и прерванный процесс возобновился, как ни в чём не бывало».
Мда…
В квази-документальном повествовании пытаться переделать сцену, основанную на реальности, полностью отменив живую речь – тот приём, на котором тут, собственно, всё и строится – практически безнадёжное дело. Но потом я подумал: а как бы на моём месте поступил, допустим, Тарковский? Или, ещё лучше – Довлатов? И другие мастера, которых цензура не просто пинала, а буквально-таки, со всей дури праведного смысла и нравственного указания, мочила?
Я воспринял происходящее не как удар судьбы, но как вызов на поединок. Инициирование проверки языка, его возможностей – крепости, гибкости и силы.
В конечном итоге, роман был выпущен, мой редактор, по версии одного из профильных сообществ, стал «Редактором года», а указанный эпизод вышел из печати таким:
«Вид игруньи имели страшный, наркотически обусловленный. Особенно когда какая-нибудь, приостановив вращение выпученных глаз, в перерыве между закидыванием монеток тихим голосом процеживала фразу, двухэтажно обустроенную, тщательно выверенную, с бортиком окрест флигеля. Секунд через пять звучал ответ – трёхэтажный уже, ответственно-монолитный, в сиянии побелки и лепнины, с вензелями. Первая игрунья, вздрогнув, шустро сооружала вконец монументальное здание фразеологии, со скоростным лифтом и подполом, с намёком на бассейн и вертолётную площадку. Оппонентка от неожиданности роняла жетон. И получала повтор, набранный жирно, курсивом и вразбивку. С подчёркиванием. В лучах прожекторов. Осенённый пламенным салютом. Сопровождаемый аплодисментами спешно доставленных кариатид. Фонтан выигрышных лотерейных билетов расстреливал небо…».
Самое ужасное – что меня устраивали оба варианта. Но какой из них лучше, не могу понять до сих пор.
Конечно, хорошо иметь право выражаться.
Свой кандидатский минимум ваш покорный слуга выдержал ровно десять лет назад, когда готовил рассказ для «Огонька». Журнала, имевшего о ту пору ярко выраженный право-либеральный уклон. Без особой надежды на успех, я допустил у одного из героев фразу «йоп твою мать». И фраза прошла! Сами понимаете: сделать в слове из двух букв три ошибки – ну какой редактор устоит!
Всю жизнь удивлялся тому, как из произведений изымают громадные куски – цельные, колоритные, жизнетворные. А ведь и сам грешен! В роман мой не вошёл довольно солидный фрагмент о путешествии с однополым другом в Прагу.
Автоcrash с цыганами, комар-птеродактиль, плантация виниловых хуёв – много чего было. Но тут вспомнилось, как вечером первого дня мы получали от принимающей стороны инструкции по выживанию.
Оказалось, что на диком еврозападе не принято, или лучше сказать – категорически нельзя, проявлять какую-либо жизнедеятельность после девяти часов вечера.
– Будете готовить, – сказал нам хозяин квартиры, в которой мы остановились, – соседи учуют запах, вызовут полицию.
Мы сели на жопы.
– Как?!?
– Беспокоит. Запах если, шум, просто им что-то не то покажется, сразу начинают звонить. Власти за стукачество награду дают, разрешают месяц-два коммунальные услуги не оплачивать. Так что увидите: в окне кто-нибудь стоит – всё нормально, человек при деле.
У них там, оказывается, даже собачек держат, в основном, маленьких и плюгавеньких. Налог меньше. Собачки уступают размером говну, которое высирают. Приличная цивилизация! Ещё бы подобрать к ней слова…
Не к месту вспомнилась одна «полиграфическая» история.
Примерно, через 3330 дней после того, как был написан первый текст великой эпопеи о городе Пиздецке («Горизонтальное положение Тургаюкова»), текст другой эпопеи («Три песни о Савве») обрёл книжно-форматный статус за личный счёт автора. По этому поводу произошёл сход на уровне достаточно великом, чтобы расставание ознаменовалось репликой: «Руки жать не будем. Организм ослаблен…». Но такие случаи, стоит отметить, фиксировались и ранее.
В этот раз соображали классически, на троих. Начинали со Святославом, у того дома, но попутно выписали ещё Дмитрия, которому пришлось разрываться между компанией и беременной женой. Излишне уточнять, в каком направлении произошёл окончательный разрыв.
Пока Дмитрий воссоединялся с друзьями, отважно «уговорили» литр.
Книга была торжественно вручена. Абросимову, с учётом его стеклянного состояния и тяги к родным пенатам, поймали машину. После того, как автор уехал, началось самое интересное.
Купили ещё водки – что само по себе ничего, кроме уважения, внушать не может. Однако Святослава на волне невиданного энтузиазма крепко «штормило». В итоге его уложили, а на кухне остался Дмитрий и жена пригласившей стороны. Посреди ночи гость отправился на лестницу курить, где встретил Человека В Трусах.
– Дык ты от Славки, что ль?! – возовопил Человек, разогнав дым сигареты и тоску одиночества.
– М… – утвердительно кивнул Дмитрий.
– Который из «Газпрома», что ль?! – возовопил Человек.
– М… – кивнул Дмитрий.
– Дык!! – возрадовался В Трусах.
Суть его предложения к Дмитрию заключалась в том, что надо немедленно поднять Святослава. И продолжить.
На препирательства ушло, примерно, полчаса. Никого поднимать не стали. Просто выволокли стол прямо на лестничную площадку и продолжили. Декалитраж и смысл происходящего далее утерян…