Всего за 320 руб. Купить полную версию
Я слышал машины, которые мы обгоняли, которые нас обгоняли. Я слышал шуршание шин об асфальт. Я слышал скрип педалей, которые нажимал водитель. Я научился различать звук педали, которая увеличивала скорость и той, которая уменьшала скорость, была еще третья, значение которой я не смог понять, но она издавала свой особый звук. Я слышал стон деревьев, росших вдоль дороги – было ветрено. Я слышал шорох, с которым резали воздух крылья птиц, пролетавших рядом. Я слушал непонятный периодический лопающийся треск, значение которого понял, когда уже в городе увидел на капоте и стекле машины расплющенные тела насекомых. Я слышал позвякивание цепи велосипеда, который мы обгоняли. Я слышал голоса водителя и своего дяди. Боялся, что водитель за разговором может что-то сделать не так, и мы попадем в аварию.
Именно тогда я ощутил, что слух заменяет мне остальные чувства, что только он меня не обманывает.
Я еще тогда не знал, что главная опасность исходит от близких людей, в тот момент от дяди Коли.
Мы стали жить с дядей вдвоем в нашей квартире.
Несколько раз приходила бабушка, но сын ее не пускал внутрь, выходил к ней на лестничную площадку, они разговаривали, а я слушал через закрытую дверь, сидя в дальней комнате. Мне их разговор был непонятен: «Что ты от меня хочешь? Ты еще в детстве меня достала своими нравоучениями!», «Да, это теперь моя квартира с этим довеском», «Оформление опекунства» и тому подобные фразы, смысл которых для меня был неясен.
А потом бабушка перестала приходить, она, как и мама с папой, меня бросила.
Очень нескоро я узнал, что она попала в больницу, а вскоре и умерла.
Дядя Коля часто приходил поздно ночью, с ним проявлялись его знакомые, они шумно сидели на кухне, я задыхался от табачного дыма, сочившегося в мою комнату, не мог уснуть, а, если засыпал, то с криком просыпался от кошмаров. Потом лежал в ночной темноте и слушал сквозь крики на кухне, что происходит в соседних квартирах.
Я уже услышал, что через два этажа над нами появился щенок, который скулил и стучал когтями по полу. Я знал, что в соседнем подъезде живет плохой мальчик, которого наказывают ремнем. Я слышал все вечерние телевизионные передачи всех каналов, которые приходили ко мне звуками с разных сторон.
Днем я бывал дома один, чтобы не страшиться звуков, я надевал зимнюю шапку, опускал ее «уши», завязывал, ложился на бок, на диван, клал подушку на второе ухо и читал.
Родители научили меня читать, когда мне было четыре. Я был семейной гордостью: «Он даже газеты может читать», – говорила гостям мама.
Теперь я читал все подряд: «Таинственный остров», «Теорию вероятностей», «Сагу о Форсайтах», «Учебник по математике для десятого класса», «Зарубежный детектив», «Тома Сойера», «Краткий курс ВКП (б)» и так далее. Я брал книги из шкафа с той полки, до которой мог дотянуться, слева направо.
Моя память все, что было непонятно, откладывала на дальние полочки. Уже потом, в старших классах, многие формулы, которые переставали быть просто картинками, а обретали смысл, непроизвольно всплывали в моей голове еще за секунду до того, как их напишет на доске учитель.
Но через пару месяцев я перестал лишать себя слуха при чтении, потому что лежа на диване, неожиданно увидел перед носом страшную физиономию одного из дядиных приятелей. Шок и ужас были так велики, что я еще несколько дней заикался.
Тогда я окончательно понял, что должен слышать все, что происходит вокруг, чтобы обеспечить свою безопасность. Никогда с тех пор ничто не закрывало мои уши, я научился распределять деятельность своего мозга – одна часть его поглощала информацию из книги, вторая анализировала то, что слышали уши.
Когда дядя Коля бывал дома один, я рассказывал ему то, что слышу, он курил и о чем-то думал, не нарушая мои рассказы вопросами.
А потом он стал водить меня к врачам, убеждая их в чем-то, и вот перед самым первым сентября, когда мне надо было идти в первый класс, я попал в специальный интернат.
Большая территория, огороженная высоким забором, много деревьев, дорожки, площадки с горками и качелями, огромное серое трехэтажное здание с решетками на окнах первых двух этажей. Здесь были и классы и комнаты, где жили ученики.
Когда меня туда привезли, в комнатах еще было мало детей, был конец лета, каникулы не закончились.
Мне скоро должно было исполниться семь.
В моей комнате было четыре кровати, и только на двух было застелено белье. На одну из них и указала женщина в белом халате, которая встретила нас в вестибюле, забрала у дяди Коли сумку с моими вещами, сказав ему:
– Бумаги несите по первому этажу. Там кабинет директора.
Дядя Коля ушел по коридору, даже не взглянув на меня, ничего не сказав. Больше я его никогда не видел.
Очередной близкий человек, вслед за родителями и бабушкой, предал и бросил меня.
Я сидел на кровати, рядом стояла сумка, я слушал.
По зданию кто-то ходил, где-то гремели кастрюлями, где-то мокрой тряпкой терли пол, подо мной, наверное, в подвале, шуршали ножками какие-то животные. Чьи-то шаги приближались, в комнату вошел худенький бледный мальчик, остановился, смотрел на меня некоторое время, потом подошел ко второй застеленной постели и лег.
– Здравствуй, – сказал я, – меня зовут Вадик.
Мальчик сел на кровати, достал из тумбочки блокнот и карандаш, что-то написал и протянул мне:
«Ты умеешь читать?»
– Да, – удивленно ответил я.
Он опять написал и протянул мне блокнот.
«Меня зовут Веня. Я не говорю».
Так я познакомился с Вениамином.
Уже через несколько дней я узнал от тети Клавы, которая работала в интернате уборщицей, что все мы здесь делимся на «идиотов» и «психов». Я совершенно искренне спросил:
– А я кто?
Она с сомнением посмотрела на меня, вздохнула и ответила:
– Видать, псих, – и ушла вглубь коридора, что-то бормоча себе под нос.
Я бросился в комнату.
– Ты псих или идиот? – спросил у Вени.
Он написал:
«Псих. Я слышу музыку».
– Какую?
«Свою».
– Как это?
«Посмотри мне в глаза».
Я придвинул свое лицо к нему, не моргая, уставился в его зрачки. Ничего не происходило, но уже через секунду его взгляд затуманился, зрачки немного закатились, стало страшно, но в тот же момент в мои уши заструилась музыка. Это было волшебством, меня прошиб пот, но я не мог оторвать взгляда от лица Вениамина, от белков его глаз. Я глубоко дышал и слушал, начинала кружиться голова.
Он вернул зрачки на место, взял блокнот:
«Слышал?»
– Да, – выдохнул я и почти упал на свою кровать, сил не было. – Как ты это делаешь?
Я протянул руку, не глядя, взял блокнот:
«Не знаю. Так было всегда».
– Ты сам ее придумываешь?
«Иногда. Но сейчас я тебе исполнял Баха».
– А кто такие идиоты? – этот вопрос меня волновал.
«Это те, кто плохо учится. Они не соображают ничего. Ты в какой класс пойдешь?»
– В первый.
«Я во второй. С нами в комнате живут два идиота», – он кивнул на две не застеленные кровати.
– Они в твоем классе?
«В четвертом».
– Ты научишь меня слушать музыку?
«Для этого надо ее долго слушать на самом деле».
– Это как?
«Пластинки, приемник, телевизор».
– А ты где слушал?
«У меня родители были музыкантами».
– А где они?
«Они уехали в счастливую страну».
– Где это?
«Не знаю».
– А идиоты страшные?
«Нет. Как остальные».
– Почему они не психи?
«Они просто дураки».
– А мы?
«Мы психи. Мы не такие, как остальные. Идиоты, как остальные. Но глупые. Ничего понять не могут».
Пришло первое сентября. Мне выдали серую форму и белую рубашку. Меня посадили за вторую парту, а со мной рядом усадили Соню – девочку с белокурыми локонами и большими голубыми глазами – как Мальвина из сказки про деревянных кукол.
Вечером Веня, как местный старожил, ввел меня в курс дела:
«Она – псих. Она летает».
– Как?
«Как птица».
Я в этом удостоверился на третий день знакомства.
Соня стояла на перемене в коридоре и, медленно раскачивая головой, сгибала и разгибала пальцы, веки опущены.