Всего за 419 руб. Купить полную версию
– Моего самого любимого святого зовут Джо. Джузеппе Купертинский. Он умел подниматься в небо. Когда думал о боге, его охватывало такое блаженство, что он отрывался от земли.
Джо наклоняет голову и бросает на меня скептический взгляд, приподняв брови:
– Что-то мне не верится.
Я киваю:
– Тысячи свидетелей. Чуть ли не ежедневные полеты. Прямо во время мессы.
– А теперь я завидую. Наверное, в душе я тоже мечтаю левитировать.
– Жаль, что не умеешь. Я с удовольствием понаблюдала бы, как ты паришь над Кловером со своим горном.
– Блин, а круто! – восклицает он. – Ты могла бы полететь со мной. За ногу ухватиться или что-нибудь вроде того.
Мы обмениваемся быстрым непонимающим взглядом, оба недоумевая, как умудрились так быстро найти общий язык. Мгновение промелькнуло и исчезло, словно божья коровка, присевшая на ладонь.
Он кладет цветок мне на ногу, и я чувствую, как пальцы его касаются моих джинсов. Коричневый пакет пуст. Джо протягивает его мне, и мы молча сидим, слушая, как шелестит ветер. Солнце пробивается сквозь сосны такими невероятно густыми плотными лучами, словно на детском рисунке гуашью.
Кто этот парень? Почему за несколько минут на дереве я сказала больше, чем за все время с возвращения в школу? И как получилось, что он прочел «Грозовой перевал» и тем не менее влюбился в эту стерву Рейчел? Может, дело в том, что она тоже была во Фра-а-анции? Или в том, что притворяется, будто любит музыку, которую никто никогда не слышал? Например, дико известных мастеров горлового пения из Тувы?
– Я видел тебя на днях, – говорит он, берет яблоко и подкидывает его одной рукой, ловит другой, – у Большого Луга. Я пошел в поле поиграть на гитаре. Ты была на другой стороне. Кажется, писала что-то, прижав листок к чьей-то машине, но потом выпустила его из рук…
– Ты что, следишь за мной? – спрашиваю я, пытаясь скрыть внезапное ликование.
– Может, да. Самую чуточку. – Он перестает жонглировать яблоком. – И еще, может, мне любопытно.
– Любопытно? Что любопытно?
Он молча отрывает мох с ветки. Я смотрю на его руки: длинные пальцы в мозолях от гитарных струн.
– Что? – спрашиваю я опять, умирая от желания узнать, что же заинтересовало его настолько, что он полез за мной на дерево.
– Просто когда ты играешь на кларнете…
– Что ты имеешь в виду? – Похоже, я знаю, что он имеет в виду.
– Ну, техника у тебя отличная. Пальцы и язык двигаются быстро, ноты берешь любые, ох… Но на этом, кажется, и все. Я просто не понимаю! – Он смеется, не подозревая, что оторвал чеку у гранаты. – Будто ты играешь во сне или что-то вроде того.
Я покрываюсь ярким румянцем. Играю во сне! Я попалась, точно рыба в сети. Жаль, что я не бросила оркестр (а ведь хотела). Я перевожу взгляд на сосны. Они поднимаются к небесам, окруженные собственным одиночеством. Он смотрит на меня. Я чувствую на себе его взгляд. Он ждет ответа, которого не последует: Джо ступил на территорию, куда нет хода никому.
– Слушай, – осторожно начинает он, поняв наконец, что его чары перестали работать, – я пришел за тобой, чтобы спросить, не захочешь ли ты поиграть вместе.
– С чего бы? – Голос мой звучит громче и огорченнее, чем мне хотелось бы. Меня медленно охватывает знакомое чувство паники.
– Мне хочется услышать Джона Леннона вживую. А кому не хотелось бы!
Мы оба чувствуем, что шутка не удалась.
– Это вряд ли, – отвечаю я и слышу, что звенит звонок.
– Слушай… – начинает опять он, но я не даю ему договорить.
– Я не хочу играть с тобой, ясно?
– Ясно, – он подкидывает яблоко в воздух.
Не успело оно приземлиться и не успел Джо спрыгнуть с ветки, как он добавляет:
– Собственно, и идея-то была не моя.
Глава 7
Я просыпаюсь от гудков Тоски (так Сара назвала свою машину). Вот засада! Я переворачиваюсь на другой бок, смотрю в окно, вижу, как моя подруга выпрыгивает наружу, облаченная в любимое черное винтажное платье и берцы на платформе. Светлые волосы – она снова стала блондинкой – напоминают воронье гнездо, из кроваво-красного рта торчит сигарета, окутывая лицо Сары призрачным облаком дыма. Я смотрю на часы: 7:05. Она смотрит вверх, видит меня в окне и машет руками, точно это крылья мельницы.
Я натягиваю одеяло на голову и жду неизбежного.
– Я пришла, чтобы высосать из тебя кровь, – говорит она несколько минут спустя.
Я выглядываю из-под покрывала.
– Вампир из тебя и правда сногсшибательный.
– Знаю.
Она наклоняется к зеркалу над комодом и пальцем вытирает следы помады с зубов. Ногти у нее накрашены черным лаком.
– Мне идет такой стиль. Хайди заделалась готкой.
Без своей экипировки Сара могла бы играть Златовласку. Загорелая блондинка, которая меняет готику на гранж, панк, хиппи, рок, эмокор, металл, от-кутюр, гик-фэшен, хип-хоп и растаманский стиль, лишь бы скрыть златоволосую сущность. Она проходит по комнате, становится прямо надо мной, отодвигает уголок одеяла и ныряет в кровать прямо в ботинках.
– Я скучаю по тебе, Ленни, – ее громадные синие глаза сияют на меня искренностью, которая не вяжется с нарядом. – Давай позавтракаем вместе до уроков! Последний день одиннадцатого класса, все такое. Это традиция.
– Хорошо, – говорю я и добавляю: – Прости, что так ужасно себя вела.
– Не говори так. Просто я не знаю, как тебе помочь. Я и представить не могу…
Она не заканчивает и оглядывает Убежище. Я вижу, какой ужас ее охватывает.
– Это же невыносимо… – Она смотрит на кровать Бейли. – Все в точности так же, как и тогда… Боже мой, Ленни!
– Ага, – воздух застревает у меня в горле, – я пойду оденусь.
Она закусывает губу, стараясь не расплакаться:
– Я подожду внизу. Пообещала бабуле, что поговорю с ней.
Она вылезает из постели и идет к двери. Но ее летящая походка стала шаркающей. Я натягиваю одеяло на голову. Знаю, что спальня превратилась в мавзолей. Знаю, что это всех расстраивает (кроме Тоби, который, кажется, даже не замечает), но мне хочется, чтобы все оставалось как было. Так мне кажется, что Бейли здесь. Или что она скоро вернется.
По дороге в город Сара рассказывает мне новый план по привлечению красавчика, с которым она сможет обсуждать любимого экзистенциалиста Жана-Поля Сартра. Проблема в том, что ее безумно привлекают тупоголовые серферы. Они, как ни избегай стереотипов, обычно не очень хорошо разбираются во французской литературе и философии и потому не подходят Саре по причине «Он-должен-знать-кто-такой-Сартр-или-хотя-бы-прочесть-что-нибудь-из-Д.Г. Лоуренса-или-на-крайний-случай-одну-из-сестер-Бронте-и-лучше-бы-это-была-Эмили».
– Этим летом состоится дневной симпозиум по французскому феминизму, – сообщает она мне, – я собираюсь пойти. Присоединишься?
Я смеюсь:
– Очень подходящее место для поисков парня.
– Вот увидишь: самые крутые ребята не боятся феминизма, Ленни.
Я смотрю на нее. Она пытается выдувать колечки дыма, но пока получаются только комочки.
Мне до чертиков страшно рассказывать ей про Тоби, но ведь надо, да? Однако же я такая трусиха, что начинаю с менее убийственных новостей.
– Пару дней назад я обедала с Джо Фонтейном.
– Да ладно!
– Ага.
– Не может быть.
– Может.
– Да нет!
– Да да!
– Невозможно!
– Еще как возможно.
Мы можем продолжать так часами.
– Ах ты утка! Летающая желтая утка! И ты молчала?!
Когда Сара взволнованна, то начинает упоминать самых неожиданных зверей и птиц, словно у нее синдром Туретта, но только вместо брани вырываются строчки из «Айболита».
– Ну и что, как он?
– Ничего так, – рассеянно сообщаю я, глядя в окно. Интересно, кто же предложил ему сыграть со мной дуэтом? Может, мистер Джеймс? Но зачем? И до чего же это все унизительно.
– Прием-прием! Земля вызывает Ленни! Ты только что сказала, что Джо Фонтейн ничего так? Святые лошади, да этот парень просто очешуительно прекрасен! И я слышала, у него есть двое старших братьев. Ничего себе троица, а?
– Святые лошади? Бэтгерл, что с тобой!
Сара хихикает, и звук этот совершенно не вяжется с ее готическим образом. Она в последний раз затягивается и кидает окурок в банку газировки. Я добавляю: